себя. Мокрые края плоти разошлись, – и в открывшемся проёме стало видно раздолье: там волнами колыхалась спелая рожь, шумел берёзовый лес, радуга выгнулась над полем… И маячили вдали светлые тесовые крыши.
– Каменка! – заорал Ивашка, не веря своим глазам, и первым кинулся в растущую перед ними дыру, волоча за руку Мизгиря. Покатился кубарем по душистой сырой траве. И за ним, один за другим, начали выбираться голые, покрытые грязью, засохшей кровью и копотью люди, больше похожие на живые скелеты, нежели на людей. Ковыляли. Опирались друг на друга, несли на руках обессилевших стариков и детей.
Шли в свою обетованную землю за Иваном, не помнящим родства, безоружным стрелком и облезлым черным котом, скачущим через лужи.
Возвращались домой.
Ни смолистых дров, ни целебных трав,
Ни кривых зеркал, ни прямых углов,
Ни колючих роз, ни гремучих гроз,
Ни дремучих снов, ни помойных ям.
Никаких обид, никаких преград,
Никаких невзгод, никаких соплей,
Никаких грехов, никаких богов,
Никакой судьбы, никакой надежды.
Лишь одна дорожка, да на всей земле,
Лишь одна тебе тропинка –
Твой белый свет, весь твой белый свет…
Часть 3. Оружие
«Поздняя усталость на твоё плечо.
Сколько нам осталось, сколько нам ещё.
Сколько нам пpостоpа, сколько седины,
Сколько нам позоpа, сколько нам зимы…
Память моя память, pасскажи о том,
Как мы помиpали в небе голубом,
Как мы дожидались, как не дождались,
Как мы не сдавались, как мы не сдались…»
(Егор Летов)
– И всё бы хорошо, да что-то нехорошо, – пробормотал Мизгирь себе под нос, потирая щёку и рассеянно оглядываясь по сторонам. Будто впервые увидел эту уводящую вдаль, вьющуюся среди залитых солнцем полей просёлочную дорогу, блестящую чешую речной глади, зелёные кусты прибрежного ивняка, где щебетали и попрыгивали какие-то птахи. Пахло мёдом, свежескошенной травой и близким дождём.
Пахло жизнью.
Но Мизгирь отчётливо видел перед собой эти же поля, перепаханные гусеницами страшных бронированных машин. Видел, как вдоль обочины этой дороги гниют трупы людей и лошадей. Как чернеет в небе, вздымаясь к ласковому солнцу, столб, ставший виселицей. И к запаху душистого разнотравья примешивается запах гари и мертвечины.
Ведь это было всё то же место. Та же самая Каменка. Только в другом мире.
Стрелок яростно тряхнул головой, отгоняя проклятое видение. Глянул прямо перед собой – на дощатые мостки. Там белела рубаха Ивашки. Малец, склонившись над журчащей водой, деловито проверял вершу из ивовых прутьев, поставленную им поутру. Он лежал пузом на мокрых досках, увлечённо болтая в воздухе босыми пятками, и Мизгирь мог бы поклясться, что он привычно высунул язык, как всегда за кропотливой работой.
Стрелок невольно усмехнулся.
Только ради Ивашки стоило попасть именно в эту Каменку, где были живы его односельчане, мать с отцом и сестрёнка Машутка, пятью годами старше него, которая ко времени их чудесного появления успела выйти замуж и обзавестись пацанами-близнятами.
Возникновение из ниоткуда давно исчезнувшего сына и брата и вправду стало чудом для его семьи, как и для всей Каменки. А то, что вслед за Ивашкой явилась толпа полуживых, голых, измождённых людей – что ж, и это жители деревни приняли как должное, распихав страдальцев по своим избам.
– Бог послал, – степенно объявил деревенский староста, он же кузнец, могучий и седобородый, по имени Фрол.
Бывшие узники, кое-как оправившись от пережитого, принялись помалу обживаться и строиться. Свободной земли тут было сколько угодно – паши и сей вволю. Пришлые стали жить своей общиной. А верховодил у них тот самый высокий, весь в ожогах, мужик, что разговаривал с Ивашкой в Изнанке, когда они укрывались от наводнявшей то страшное место нечисти. Пришедшие с ним звали его Танкист, и это странное для местных прозвище прижилось, почти никто не называл главу новой общины его настоящим именем – Степан. Разве что его жена, круглолицая светленькая молодка, которую он в первый же месяц приглядел в Каменке.
А Изнанка…
Мизгирь старался об Изнанке, куда они все попали прямиком из газовой камеры концлагеря, не вспоминать. Но она приходила к нему во снах. Несущиеся прямо на них стада неведомых тварей, щёлкающих окровавленными жвалами. Тяжко ворочающееся за каменной стеной чудовище. Лопнувший под когтями кота-великана гигантский пузырь…
И ещё Стрелку мерещился развеявшийся в прах чёрный человек. Чародей. Комендант концлагеря.
И он просыпался весь в ледяной испарине, рывком усаживаясь на своей постели в сонной, мирно сопящей избе. Мать и отец Ивашки спали на большой кровати за пёстрой занавеской, сам Ивашка в обнимку с неразлучной с ним сиротинкой-Зоюшкой свернулся калачиком на полатях – рядом с Мурысем. Кот перестал быть страшным чудом-юдом с железного столба, а превратился в обычного мурлыку, только здоровенного, с лукаво светящимися глазами. Ну, а Мизгирь, коего всё семейство благоговейно считало Ивашкиным спасителем, вольготно раскинулся в углу на пуховой перине, против которой сперва отчаянно возражал. Мол, негоже стрелку, будто балованной девке, нежиться на мягком. Но потом он сдался и махнул рукой. Ивашкину мамку было не переспорить – как глянет строго огромными, точь-в-точь, как у сынка, глазищами, так пропадает всякая охота препираться.
В общем, всё было хорошо в новом мире Мизгиря. Но что-то нехорошо… Так и ждал он, что в этот светлый и радостный мир полезут, громыхая железной плотью, лязгая жвалами, чудища с Изнанки. Или чёрные бронированные машины, что перемалывали в прах ржаные снопы и тела раненых людей в той, другой Каменке.
Но нечем станет защищаться. Не было здесь пороха, ружей и пушек. Всё оружие, знаемое жителями этих мирных земель, – палицы да пращи, луки да стрелы. Ну, еще сабля кривая в красивых чеканных ножнах висела на стене в доме Фрола.
– Дедово наследство! – пробасил староста, подметив восторженный Ивашкин взгляд.
…Тревожные размышления стрелка оборвал Ивашка, распрямившийся и теперь ликующе махавший своей вершой, в которой бились, сверкая чешуёй, караси.
– Во-от! – прокричал он, сияя счастливой улыбкой от уха до уха и не обращая внимания на то, что его белая рубаха вся изгваздана илом и липнет к тонкому телу. «Ништо, мамка отстирает, хоть и побранит», – хмыкнул про себя Мизгирь, невольно улыбаясь в ответ.
Невозможно было не улыбнуться этому огольцу.
Льняные Ивашкины волосы отросли до плеч и теперь выбивались из узла, в который он их привычно скручивал. Прядки светились на солнце, как и сам Ивашка, помчавшийся к Мизгирю со всех ног со своим уловом.
– Гляди! – запыхавшись, он гордо сунул вершу Мизгирю под нос, довольно жмурясь. Но потом сам заглянул в неё – и будто на солнце враз набежала туча.
И Мизгирь не мог отвести глаз от садка, где за прутьями ивовой решётки беспомощно бились, разевали рты, задыхаясь в мучительной агонии, люди.
Господь Всевышний! Какие люди?! Нет же! Рыбы! Это же были караси,
