Германия
Поезд дошел до границы Германии с Польшей, где их остановили русские, как она потом поняла. Красная Армия, наступлением катясь по Европе, стремительно набирала обороты, увеличивая свою силу с каждым освобожденным городом. Их встречали слезами радости. Свобода, принесенная русскими войсками, осознавалась с трудом. Города как будто оттаивали, жители, замороченные оккупацией, сначала даже не верили, что им разрешалось свободно выходить на улицу, громко кричать, причитая со слезами на глазах. Бросались с цветами к танкам освободителей. Обнимали русских солдат.
Торжество.
Свобода.
Отстояли.
Ура.
Валентина стояла посреди разрушенного поля с покосившейся избушкой смотрителя. Хотелось есть. Заглянув для верности в окна избушки, вошла. Все, что там было до освобождения, уже разобрали на мелкие части. Миски алюминиевые, горшки коричневыми пятнами осколков валялись по полу. Кадушка с водой, рассохшись, развалилась на части замысловатым деревянным цветком, подпоясанным покореженным железным обручем, рядом с избушкой. На дне оставалось немного талой воды. Валя зачерпнула вчерашнего снега миской, обтерла лицо, фыркая от удовольствия, почти как отец.
«Что с ним?», — подумалось ей на секунду, возвращая в страшное прошлое.
Нет, сейчас не время об этом. Нужно приводить себя мало-мальски в порядок, пробираться дальше.
Куда, Валентина не представляла. В какую сторону безопасней бежать.
Где наши, кто теперь наши, она не знала. Стояла посреди разрушенной осколками поляны с избушкой. Ощущая себя примерно так же. Растерзанной, униженной, обездоленной посреди разрухи войны.
Разве так мечталась ей юность в длинных ночах ее снов! Разве так хотелось ей продолжить свое существование — молодой, красивой украинской девахе! Нет, не так. Как, она совсем не знала.
Где я? Кто я теперь? Осталось одно только имя. Все остальные ее представления о нормальном образе жизни ушли. Вместе с матерью, семейством, отцом, всегда делавшим как лучше для них, в его понимании, никого не спросясь, ни с кем не считаясь. Подчиняясь авторитету, она в основном делала, как ей говорили. Сейчас приходилось принимать решение самой. Позвать некого. Сестра Полина могла помочь, но она далеко. Все далеко. Одна посреди раскореженного немцами, а может, и русскими поля, наедине с разбитой кадушкой с остатками талой воды. Вчерашнего зыбкого, относительного благополучия не осталось и следа.
Валя протерла еще раз лицо, уложила волосы, подтянула чулки. Одежда почти приличная, она жива — это главное. Подобрала подол разорвавшегося местами платья, посмотрела в стекло одинокого окошка избушки в свое отражение. Поклялась, что будет на ее улице праздник. Обязательно. Будет семья, дети. Она сделает все, как хочет, как мечталось. Счастливая в ее представлении семья, сокровенной мечтою во снах да и наяву была ее предназначением. Высшей целью ее существования. Больше на самом деле ничего не хотелось. Она к этой цели двигалась, пока безуспешно. Не останавливаясь. Шла.
Улицы приграничного городка, аккуратные и весьма тихие до войны, сейчас представляли собою страшное месиво. Немцы, отходя назад через завоеванные территории, зверски рушили все, что могли. Авиацией, прикрывающей составы с ценными немецкими генералами, притрамбовывали сверху, бомбили пути отступления.
Людей на улицах совсем не видно. Это и хорошо. Границы как таковой тоже не существовало. Раньше, до войны здесь стояли немецкие офицеры в касках с собаками с одной стороны и с другой красавцы польские пограничники, охраняли кусочек ничейной земли. Польша входила в состав советских республик условно заочно.
Граница показного коммунистического рая крепко охранялась именно здесь. Гитлер, зная значение Польши, договорился со Сталиным. Сталин сдал на растерзание Польшу. В Катыни, замучив руками русских солдат сотни польских офицеров, сломив польский Дух сопротивления. Надеясь, что Гитлер оценит его маневр, остановится здесь, поглотив Польшу. Гитлер оценил, пошел дальше. Не посчитавшись со Сталиным. Коварство и любовь. Пьеса, разыгранная правителями двух сильнейших в мире на тот момент истории воинствующих держав.
Валя шла не останавливаясь, почти бежала, дальше, дальше от русских.
Польша закончилась. Началась Германия.
Кое-где в домах оставалась пища. Валя лазила в сохранившиеся от бомбежки подвалы, под полы, ела, что оставалось. Огурцы в банках, засоленное на зиму мясо, огромные окорока, запыленные, забитые грязью войны, очищала, с жадностью откусывая от целого куска.
Попадались люди на улицах, почти привидения. С разбитыми лицами, в грязных одеждах, совсем не улыбающиеся, эти люди тоже куда-то шли. Гнались за уходящим счастьем, выживая, как все в то время. Жертвы человеческой агрессии, яростно проявившейся в миллионах судеб. Где это место расположения счастья, Валя не знала. Просто шла. День и ночь.
Наконец-то добралась до немецкого районного центра. К большому красивому дому стояла очередь, разношерстно колыхаясь, переговариваясь разными языками. Поняла, что попала как раз куда надо. Центр регистрации перемещенных лиц. Паспорт, хранившийся в нательном мешочке, оказался цел. Достала, порывшись в своих одеяниях. По паспорту она украинка. Украинцев отправляли обратно, чего она не могла даже представить.
Паспорт пришлось выбросить, в данной ситуации он совершенно не был кстати. Когда подошла ее очередь, она прикинулась контуженной, совсем не помнящей свое происхождение, объясняясь на ломаном немецком. Пожилая женщина за стеклом окошка все поняла. Ее отправили в наскоро оборудованный из концентрационного лагерь для перемещенных лиц. Спали неделю на нарах. Их с немецкой педантичностью кормили два раза горячей водой с куском черствого хлеба, один раз наливали похлебку в оставшиеся после заключенных миски. Рядом с миской клали накрахмаленную салфетку. Где они их брали, непонятно. Замызганная алюминиевая посудина с мутной жидкостью под названием немецкий суп, и белая льняная салфетка.
В один из рассветов их разбудили, построили рядами, погнали в Центр.
Страны договорились принимать беженцев, не желающих возвращаться обратно в страну-победитель — Советский Союз. На выбор можно отправляться в Аргентину — там тепло, море, можно познакомиться с приличным парнем. Немцы бежали из Германии, те немцы, которые отличились особой кровожадностью во время военных сражений с мирными. Они бежали, меняя фамилии, адреса, остатки идентификации самих себя.
Вале хотелось дальше, так, чтобы прошлое ее не догнало. На следующий день беженцев принимала Австралия. Тамошнее правительство решило осваивать самые засушливые свои территории, где особенно жарко, с помощью беженцев со всего света.
Валя встала в очередь, когда подошел ее черед, она назвалась Вал Чарнецки. Ее записали, выдали бумажку, в которой по-английски что-то написано. Единственное, что она смогла прочитать, — слово Перт. Поняла, что это пункт назначения.
— Ну и хорошо, Перт так Перт.
Следующий день — их строем довели до корабля, предоставленного австралийским правительством для перемещения беженцев из Европы в пустыню.
Плыли долго, с остановками. В трюме их селедками напихали, сколько могли. Спали вповалку, как придется. Засыпала под всплески волн. Иногда корабль попадал в сильную тряску. В одной из бурь ее буквально кинуло в объятья молодого парня. Он схватил ее, прижал крепко к сердцу. Валя затихла у него в руках. Так состоялась ее встреча с суженым. С ним она прожила до старости, звали Петр Лабетс. Фамилия подходящая, да и сам молодой человек, ладный хлопец, оказался на всю жизнь ей мужем.
Валентина обрадованно затихла в его теплых огромных руках.
Плыли долго. Заходили в порты для заправки едой и соляркой.
В Аргентине часть переселенцев, разношерстная толпа, в основном из немецких офицеров и их домочадцев, слезла. Когда-то красавцы бравые бойцы-арийцы, новая раса понуро спускалась заплетающимися ногами с трапа корабля. Волочили измученными натужными руками чемоданы, связанные на веревке один за другой. Вал смотрела в иллюминатор. С нисходящего трапа мелькали лица вчерашних предполагаемых победителей, страстно желавшие поставить мир на колени перед собой. Проиграли. Не получилось. Мир воспротивился. Восстали русские. А они, как говорилось, медленно запрягают. Запрягали аж до Москвы. Питер блокадой не сдался.
Русские не сдаются. Откатом послали все планы Гитлера в тартарары, куда Макар телят не гонял. В Аргентину.
Толпа схлынула. Места на корабле стало больше. Они могли выходить на палубу. Взявшись за руки. Она и Петр.
Плыли долго. Успели привыкнуть друг к другу. Вдвоем значительно легче. Ночью они прижимались как можно ближе. Петр обнимал ее, ласково что-то нашептывая на украинском языке в затылок. Валентина засыпала.
