глаза в слезах. Я почти ненавижу себя за эту мысль, но в такие минуты она кажется еще красивее, когда слезы уходят из ее ярко-голубых глаз.
Я мягко прижимаю свой лоб к ее лбу и закрываю глаза.
— Это с тобой случалось раньше? — шепчу я.
Пауза. Сухой ком в горле.
— Да.
— Как часто? — мои губы невольно смачиваются языком, и жажда накатывает иная — не по сведениям о Ди Санто, а по истинам, что касаются только ее.
— Чаще всего это случалось после смерти мамы, — ее голос звучит почти шепотом. — Со временем стало реже. В Хэмптоне это первый раз.
Ее голова откидывается назад, и губы оказываются почти вровень с моими. Все случается естественно, словно так и должно быть. Я поднимаю глаза и встречаю ее взгляд: пронзительный, завораживающий, полный доверия.
Она заслуживает большего. Больше, чем я могу дать. Я — лжец, преступник, человек из темного мира, где совершают грязные дела и с теми, кто этого заслуживает, и с теми, кто ни в чем не виноват. И самое паршивое то, что она уже знает. Все это было выведено в ее карте. Просто она выбрала верить в то, что легче принять. Люди всегда так делают, когда им страшно посмотреть правде в глаза.
Я должен отстраниться.
Еще несколько секунд.
Я вдыхаю ее дыхание, теперь уже более спокойное. Я чувствую его вкус на языке и стараюсь не позволить этому безумию ударить в голову.
Я не могу отрицать — я хочу ее. Ее тело, ее кожу, ее плоть… хочу ощущать ее в своих руках, на губах, на своем лице. Блять. Я никогда прежде не испытывал такой первобытной, всепоглощающей потребности присвоить себе человека. Город — да. Но женщину? Никогда.
Но хочу ли я ее только потому, что не могу ее иметь? Этот вопрос отрезвляет меня. Мне нравится вызов. Черт, мне даже нравится мучить самого себя. Но я не стану пользоваться Серафиной Кастеллано. Она дала мне все, что я хотел, и даже больше, о чем я не просил.
А я лишь брал. И брал. И брал.
Мои губы жаждут опуститься, хотя бы раз. Безумие уже в крови, готовое утопить рассудок и заставить сделать то, чего я жажду, а не то, что правильно.
Я резко отстраняюсь, чуть сильнее, чем нужно. Ее глаза расширяются от удивления, затем румянец заливает щеки, и она опускает взгляд.
— Спасибо, — шепчет она, качая головой. — Мне так стыдно.
— Не стоит, — отвечаю я, ослабляя хватку на ее плечах и нехотя убирая руку из ее волос. — Эти ублюдки больше тебя не потревожат.
— С-сколько ты слышал из разговора? — на ее лбу проступают глубокие морщины тревоги.
— Все, что я услышал, это то, что у них было какое-то послание, которое они хотели, чтобы ты передала.
Она закатывает глаза.
— Они приняли меня за кого-то другого.
Я знаю, что она врет.
— Что ж, такой ошибки они больше не совершат, верно? — отвечаю я ровно.
Она поворачивается, ее взгляд падает на двух мужчин, валяющихся без сознания на дорожке.
— С-спасибо. Наверное…
Я отпускаю ее и отступаю на шаг.
— Не за что. Ты уверена, что все в порядке?
Она снова поворачивается ко мне и обхватывает себя руками.
— Я в порядке. Намного лучше. Спасибо.
Я киваю в знак согласия.
— Я уезжаю сегодня.
Ее глаза расширяются.
— Но твой выезд только послезавтра.
— Появились обстоятельства. — И как бы я ни ненавидел это признавать, этими обстоятельствами оказалась та, что стоит прямо передо мной и способна отвлечь меня от цели, ради которой я сюда приехал. А я не могу этого позволить. Это дело всей моей жизни. Все зависит от моего следующего шага. Он должен быть точным и требовать от меня предельной концентрации.
Я делаю шаг к ней и пальцами обхватываю ее изящный, хрупкий подбородок, заставляя поднять влажный, блестящий от слез взгляд к моему. Потом произношу слова, которые не были заучены, даже не были, блять, продуманы, и уж точно не были ложью:
— Но я вернусь. Обещаю.
Наклоняясь, чтобы коснуться губами ее щеки, я вдыхаю ее аромат, лимонная вербена, морской ветер и теплое масло какао, и пытаюсь удержать его в легких, как последнее воспоминание.
Затем я разворачиваюсь и ухожу, чувствуя, как правда выгрызает изрядную дыру в моей совести: Серафина больше никогда не увидит Эндрю Стоуна.
Глава 9
Серафина
Я и не подозревала, что счастье может быть таким.
Будто тепло разливается по груди, рождается в сердце, наполняет меня трепещущими крыльями и приподнимает ноги над землей. Кажется, я действительно парю, и такой легкости я никогда прежде не ощущала.
Возможно, я знала ее когда-то, до того, как убили маму, — но я не помню. И уж точно не после.
И думать об этом сегодня я не хочу.
Не сейчас, когда моя старшая сестра Трилби кружится в танце, с самой широкой улыбкой на лице, в сверкающем свадебном платье, которое струится у ее ног. Я тихо закатываю глаза, заметив, как растрепались ее волосы. Я ведь почти два дня потратила, чтобы завить их и уложить идеально, но бесконечные танцы уже вытянули несколько упрямых прядей.
Я перевожу взгляд на Папу, и сердце делает неровный удар. Наш любимый отец выглядит счастливее, чем я видела его за долгие годы. А женщина, которая полностью завладела его вниманием, тоже кажется очарованной. Трилби сказала, что это одна из теток Кристиано, мать одного из его капо. И она ослепительна. Длинные густые волосы, темные, блестящие, уложенные так, будто она сошла с экрана рекламы салона красоты. Безупречная оливковая кожа, миндалевидные глаза. Она выше Папы на пару дюймов, но в ее случае дело еще и в каблуках, и, похоже, его это нисколько не заботит.
Меня накрывает волна боли. Я хочу, чтобы папа был счастлив, правда хочу, но я просто не готова принять, что мамы больше нет. Прошло уже семь лет, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь быть готовой.
Вдруг краем глаза ловлю дымчато-розовое движение и у меня челюсть отвисает. Я чувствовала, что между Контессой и Бенито что-то происходит, но, твою ж мать… Он подхватил ее на руки, а они смотрят друг другу в глаза так, словно по уши влюблены.
Я хмурюсь. Я знаю, что они бывали у Ди Санто, но ведь еще совсем недавно она его ненавидела. Похоже, теперь это чувство исчезло. Напротив, она смеется над чем-то, что он сказал. Его
