class="p1">Еще этот молодой бог изменил форму правления в нашей стране — придумал собрание старейшин.
…А потом прилетели другие боги на одной большой звезде. Старший из них сильно прогневался на молодого за то, что он изменил нашу жизнь, обучил нас стрельбе из копьеметов. Скоро боги улетели в свой звездный мир, нам остались книги. Они хранятся в подземелье.
Из поколения в поколение жрецы обучают своих преемников читать божественные книги. Но мудрость, заключенная в них, непосильна разуму смертных. Жрец признался в кощунственных мыслях, какие явились ему, когда он прочитал все написанное — старый Бензелей усомнился, был ли небесный Богом?
Сам он в своих книгах называет себя человеком, таким же, как жители Бойекунуйи, говорит, что прилетел с другой земли, похожей на нашу.
Боги, покидая Землю, оставили громадную металлическую пластинку, обернув ею каменный обелиск, поставленный еще в древние времена в центре столицы. Боги сказали, что спустя много лет вернутся к нам и лист расскажет им обо всем, что произошло на земле за это время.
Сто лет назад во время великого мора рабы Бойекунуйи восстали. Их отряды объединились с вреллами и заняли столицу страны. Они уничтожили древние памятники, сбросили каменный обелиск и пытались сжечь или растопить в огне металлический лист, оставленный пришельцами. Но огонь не смог повредить его. Тогда обезумевшие от ярости повстанцы разорвали его на лоскутья и побросали в море.
Позднее, когда восстание подавили и расправились с бунтовщиками, удалось разыскать одну небольшую пластину. Сейчас она вделана в царский амулет.
Все это рассказал жрец. Еще в книгах было много такого, чего он не мог объяснить.
Я научился читать довольно быстро, но понять всего, что написано, тоже не мог. Скоро мне наскучили небесные книги. Я надолго забросил их и не появлялся больше в подземелье. Там при свете вечного огня над ними корпел один Бензелей.
Я погрузился в мирские дела. Не к чему было утруждать себя чтением непонятного текста, если жизнь окружала меня радостью неиспытанных прежде наслаждений. Купольный зал, предназначенный для торжественных церемоний, я превратил в место пиршеств и театральных представлений. Лучшие артисты — музыканты и танцоры, собранные со всей страны, показывали здесь свое мастерство для одного меня — истинного знатока и ценителя искусств. Лучших из танцовщиц я оставлял жить во дворце и делал их своими женами. Я снаряжал небольшие хорошо вооруженные отряды, отправлял их в самые дальние уголки страны, а также к вреллам, и они привозили мне новых женщин.
Другим развлечением — оно доставляло мне не меньшую радость — была возможность проявлять свое могущество. Захваченных в плен вреллов, я, по настроению, либо отпускал на свободу, либо велел обезглавить при мне. Я допускал на это зрелище лучших из моих жен, а также военачальников, преданных мне. А военачальники все были преданы мне: прежних я заменил новыми. Я находил их среди людей не знатных, но честолюбивых. Я давал им власть, и они знали, чем обязаны мне, и понимали, что могущество их ограничено сроком моего правления.
Все эти сцены возникали туманно, я едва мог вспомнить их. Они как будто и в самом деле происходили с моим двойником, но я не видел их четко, как первую — церемонию коронования. Зато следующий эпизод из жизни императора вспоминался яркой, зримой картиной, словно все это происходило со мной, а не с тем предком.
Тот же самый зал, где меня короновали. Я сижу на своем троне. Позади в освещенной пустоте потрескивают факелы. Я ощущаю безмолвное присутствие воинов, спрятанных в нишах. На полукруглых скамьях сидят старейшины. После того как полнота власти передана мне, они собрались здесь впервые. Каждым своим нервом я чувствую сдержанное волнение, заполнившее сумрачную пустоту купола. Старейшины тихо переговариваются. Сотни взглядов устремлены на меня. Я чувствую плотное кольцо ненависти, окружившее меня. Мне страшно. Тоскливая холодная пустота наполняет сердце, и только потрескивание факелов, возле которых застыли стражники, немного успокаивает меня.
Я знаю: старейшины собрались, чтобы отнять у меня корону! Пока она еще на мне, но это уже последние минуты, когда сладостно мягкий мех ласкает мою голову.
Минуты ожидания длятся нескончаемо. Кое-кто из старейшин должен начинать первым. Кто?! Я смотрю на Бреттия: старик сидит в первом ряду, во всей позе его чувствуется старческая немощь. Он поднимает на меня усталое и гневное лицо, словно хочет крикнуть мне: «Подлец! Развратник, обманувший нас!»
Бреттий мне не страшен — я буду рад, если собрание начнется бранным потоком его ненависти. Но старик сдерживает гнев и опускает голову.
С третьего ряда поднялся Лубиний — человек со шрамом, он получил его в сражении с вреллами. Лубиний идет к трону молча, напряженной походкой хищника. Кожаные подошвы его сандалий щелкают по каменным плитам. Он поднимается на возвышение и останавливается на две ступени ниже трона — так полагается по этикету. Складки просторного его плаща вздрогнули от резкого взмаха рук и обозначили меч, подвешенный на поясе.
— Старейшины, избранные народом Бойекунуйи! — говорит он, склоняя голову перед собранием. — Властитель! — поворачивается он ко мне и отвешивает земной поклон.
Проклятая хитрая лиса — пока он соблюдает все нормы этикета.
— Настало время, — продолжает Лубиний, — обсудить положение в стране и установить границы разделения власти между собранием старейшин и Властителем. Два года прошло с тех пор, как решением собрания на трон возведен самый достойнейший — Бруннан. Два года не собирались мы вместе, доверив власть Бруннану. Мы знали его мудрым и справедливым, но бремя власти оказалось непосильным для него и помутило его разум.
Речь Лубиния была длинной. Он перечислил совершенные мною бесчинства и ошибки, но говорил все это так, словно оправдывал меня, а вину за мои пороки принимал на себя. Тем убийственней и беспощаднее получилась оценка моих деяний. Я понимал: после такой речи и без того враждебно настроенное собрание лишит меня власти. И, может быть, именно Лубиний займет мое место. Нужно было что-то предпринимать.
В разгар его речи я встал с трона. Лубиний замолк. Я распахнул свой плащ — под ним ничего не было, кроме набедренной повязки.
— Великие и мудрые старейшины! — сказал я. — Древний закон предписывает являться на собрание без оружия, дабы угроза силы не могла повлиять на решение старейшин. А так ли поступил Лубиний? Не нарушил ли он закон предков? Могут ли быть чисты намерения человека, который тайно принес с собою меч?
Я видел, как смутился Лубиний. Возмущенно зароптало собрание.
— Пусть Лубиний откроет свое тело! — раздались выкрики с разных сторон зала.
Я ликовал: когда собрание
