Читаем без скачивания Классик (Городское фэнтези) - Глеб Исаев

А почему сказал? В той камере, про которую ты рассказал, я сидел. Даже шконку помню. Вроде как земляка встретил. Ладно, иди думай. Не сторожись. Здесь тебя не подставят. За другие хаты не скажу.

Разговор заставил Алексея собраться. Окажись он в другой обстановке, кто знает, может и не стал прислушиваться к словам уркагана. Однако неволя быстро учит.

Бесправию и тому, как легко может оказаться человек в обстоятельствах, когда желаний и воли не зависит ничего.

***

На прогулку положено выводить покамерно. Однако чем меньше тюрьма, тем проще отношение к законности.

"Из-за десяти человек на ветру стоять? Перебьются". - решил зам по режиму и распорядился уплотнить график.

В тот день вместе с их камерой по огороженной, как собачий вольер, площадке, прогуливался еще человек двадцать.

Леху тормознул Волонд, и они шли рядом, неторопливо болтая о каких-то пустяках. Шум, даже не шум, а непонятное шевеление Алексей ухватил только благодаря отточенной годами тренировок и схваток реакции. Он оттолкнул авторитета и развернулся на движение. Рука шедшего позади невзрачного мужичка с зажатым в ней железом еще только шла на замах, а он уже встретил злодея прямым в лоб. В последний момент, решив не калечить неразумного, стукнул разжатой ладонью. Однако тот, словно, подкошенный, рухнул на асфальт. Еще бы, ладонь размером с хороший блин да плюс девяносто килограмм веса могли отправить в нокаут и не такого. На шум отворилась решетка и заметившие только удар Алексея, вертухаи кинулись к нарушителю. Удар дубинкой повалил его на колени, а упертый в спину ствол недвусмысленно дал понять, что дергаться опасно.

Били крепко. Причем, поскольку факт нарушения был явный, не церемонились. Особенно усердствовал плюгавый прапор. Он норовил со всего размаху въехать лежащему навзничь сапогом по лицу. Потерявшего сознание отнесли в лазарет, заключенных, разогнали по камерам, а Алексея запихали в карцер.

Десять суток, нары только на ночь, про батареи, когда строили этот каменный мешок видимо забыли. Холод пробирал до костей. Побои зажили. Но, грязь, попавшая в ссадины на лице, неожиданно загноились. Струпья разбухли и превратились в огромные гнойники. Леха напрягал все резервы своей памяти и пытался справиться с заразой. Однако помог черный хлеб. Пайку, которую ему выдавали, он делил пополам. Половину, растягивал на весь день, а вторую разжевывал и лепил на больные места. Гной выдавливал и протирал сукровицу вырванным из худого армейского бушлата ватином. На восьмой день опухоль начала спадать. Но лицо избороздили глубокие безобразные шрамы. Он неожиданно сильно похудел. Отсутствие питания, холод и сырой воздух не сахар и для привычных к скромным условиям зекам, а для привыкшего к полноценному питанию организму условия губительные. Ослабленный организм дал сбой и простуда принесла новую беду. Воспаление легких. Температура прыгнула под сорок. Его трясло в лихорадке. Сухой злобный кашель разрывал легкие. Перед глазами мелькали картины из недавнего прошлого. Вот вежливый премьер, склонив голову, веско роняет. — Мы вам должны, и в долгу не останемся. А вот неожиданно выплыл из темного угла старый разведчик. Так и не успевший пожить в свое удовольствие на собственной яхте. Иногда склонялась над ним расплывающимся силуэтом жена. Она смеялась и тыкала в него пальцем. — Идиот, чего заслужил, то и получил. — заливалась она смехом гоголевской панночки. Наконец он улетал в спасительное беспамятство. Трясучка исчезала, и перед ним открывался длинный освещенный невидимым, но таким ярким светом, просторный зал… Когда утром заглянул коридорный и пнул тяжело дышащего в беспамятстве заключенного, шел девятый день карцера. Солдаты вытащили тело, и, погрузив на брезент носилок отнесли в лазарет. В дверях один хмыкнул. — Ты смотри, ногами несем, видно не жилец.

— Да и хрен с ним, отмахнулся второй, не разворачиваться-же. Одним больше, одним меньше. Воздух чище будет.

Они приволокли его в лазарет, однако, Врач прибыл на службу только в девять.

Когда он приподнял веко лежащего в стылом коридоре на жестоком сквозняке доходяги, и посчитал еле слышно мчащийся с курьерской скоростью захлебывающийся пульс. Засомневался. Стоит ли тратить время и антибиотики.

Дернуло, меня. — Ругнулся доктор. Нет, чтоб как собирался в домоуправление заехать. Тогда бы уже и мороки не было. А так, за лазаретом жмура писать. То, что этот не жилец, для коновала было безусловно. Однако, чтобы не морочиться с отписками все-же вколол жаропонижающее, и лошадиную дозу пеницелина.

Санитар, получив распоряжение, белье перестилать не стал. Все равно к вечеру дойдет бросил доктор. А если перед концом простыни обгадит, убирать. Перебьется.

Леха выжил. К вечеру температура спала на градус и уже не зашкаливала. Тридцать девять и пять, это не сорок один. Врач пожал плечами выдал шнырю ампулу антибиотика и качая головой пошел заводить медицинскую карту.

Игра в поддавки и подарки фортуны закончились пятнадцатого декабря, когда Алексей сделал шаг и спас уголовника от заточки. Очнулся он на третий день после того, как его принесли в лазарет. Он лежал на серой застиранной наволочке комковатая подушка из слежавшейся ваты давила на затылок, как раз в то место, куда пришелся забытый кем то замок. Мыслей не было. Слабость и безразличие. Такое, что приди к нему та самая с косой, ничего не дрогнуло бы в нем. Слишком много сил взяла болезнь. Однако время лучший лекарь. Избитая истина, однако истина. Неделю его желудок не принимал пищу. Только воду. Спасала капельница с глюкозой. По непонятной причине отношение к нему резко изменилось. Шнырь летел к кровати по первому зову. Дефицитные лекарства нашлись без вопросов. Даже лепила, уже не пробегал мимо, брезгливо косясь на засохшие струпья заживших ран, а внимательно и вдумчиво слушал хрипы в глубине его легких.

Через неделю, когда температура спала, появился зверский аппетит. Но и тут внезапно прозревший доктор не отмахнулся, а прописал специальную диету. Куринный бульон, и плавный перевод на полноценное питание. Леха поправился. Однако что-то случилось с ним. Исчез прежний увалень с бесшабашной улыбкой. Глаза смотрели на окружающий его мир с безразличием оптического прицела. Только иногда вспыхивала в них искра. И поднималась из глубины непонятная волна, тогда его кулак, высохший, но все равно громадный, сжимался так, что казалось, лопнет натянутая на костяшках сухая кожа. Санитар, оказавшийся однажды свидетелем такого приступа в страхе попятился, и запнувшись об соседнюю койку рванул к выходу. Он вдруг ясно понял, скажи он в этот момент поперек непонятному пациенту, и громадная ладонь переломит его шею, как сухой тростник.

А Леха, в принципе не имевший ничего против безобидного санитара, просто изменился. Нестерпимый жар, полыхавший в его теле, словно выжег что-то в душе. Он понял, как просто исчезнуть из этой жизни. И как дешево цениться она людьми. Много что понял он, лежа на больничной койке. И не сладко пришлось бы сейчас, тому олигарху, затеявшему игру с беззлобным охранником. Однако и это его не тревожило. Он не забыл ничего, и память все так-же легко выдавала любую мелочь хоть раз виденную им. Пришла жесткость и что-то еще называемое характером.

Его выписали в первых числах нового года. Худой как скелет, при росте в метр восемьдесят пять его вес составил всего шестьдесят восемь. С лицом, изуродованном шрамами, он шел по тюремному коридору, уже привычно держа руки за спиной и ссутулившись. Однако конвоир вместо того, чтобы рявкать на переходах, произносил слова команды негромко и даже слегка опасливо. Такой силой веяло от заключенного.

Вошел в знакомую камеру и негромко поздоровался.

— Эй, командир, вскинулся из угла Муха, у нас комплект, молодой на больничке, куда еще суете. Однако дверь захлопнулась. Только тогда сидельцы признали в вошедшем Леху. Муха, нарушая все не писаные законы, негромко присвистнул.

— Ого, вот это да. Он подскочил и приблизился к Алексею. — Леха, ты что-ли? Он осторожно подхватил прислонившегося к стене соседа и провел к койке. — Ложись. Он кинулся в угол к старшему. Но Волонд уже сам приблизился к ним. Он махнул шестерке и присел рядом с сокамерником, который одышливо сипя, откинулся к затертой стенке.

— Как ты, он внимательно глянул на Алексея.

— Нормально. — Произнес тот. Голос, сухой как шерканье напильника прозвучал совершенно безжизненно.

Я как узнал, что ты на больничке подогнал маляву, чтобы подогрели. — Сообщил авторитет.

— Спасибо. — Леха приоткрыл глаза. Спасибо. — Повторил он.

— Ладно, отдыхай. — Заметил, что собеседник не расположен к разговорам, произнес смотрящий. — После перетрем. Он вернулся в свой угол, и жестом приказал уменьшить громкость телевизора.

Со следующего дня камера с удивлением заметила, что старшой развил бешеную активность. Коногон не успевал пробивать дорогу, отправляя сообщения то в одну, то в другую камеру изолятора. Иногда Волонд вынимал, неизвестно где спрятанный от шмона сотовый, и тихо говорил с кем-то, укрывшись тремя одеялами. А то и коридорный, стукнув по кормушке, бросал в камеру запаянный в целлофан клочок бумажки.