поэтому я здесь.
Нью-Йорк, Малберри-стрит. Май 1923 года
Запах гари все еще висел в воздухе — не физически, нет, но в воспоминаниях. Хотя стены по-настоящему выгорели, мебель оказалась разбита или и вовсе исчезла. Только деревянная барная стойка, хоть и исцарапанная временем и людьми, стояла как символ чего-то несломленного.
Анжела провела пальцами по поверхности дуба.
— Он делал это сам, — сказала она. — Каждую доску. Альдо был упрям, когда речь шла о деталях.
— Упрямство — ваша общая черта, — с легкой усмешкой отозвался Данте, шагая мимо разбитого витража, в котором еще отражался блеклый свет улицы. — Но стойка еще жива. Значит, и бар можно воскресить.
— Ты правда веришь в это? — Она обернулась к нему, как будто искала не просто уверенности, но и позволения.
— Я верю в дело, — ответил он. — Этот бар был не просто местом. Это была витрина, где Альдо демонстрировал миру лицо вашей семьи. Ты хочешь за него отомстить? Дай ему голос. Снова открой двери.
Анжела медленно кивнула. Впервые за долгое время это звучало как план, а не просто мечта на фоне реальности.
— Мы назовем его как раньше, или...
— «Бар Россо». И пусть каждый, кто туда войдет, знает — имя твоего мужа забывать никто не собирается. Он подошел ближе, поднимая с пола старую вывеску. — Мы починим это место. Я приведу людей. У тебя есть связи с поставщиками. Найдем музыкантов. Девушек на смену. И ты… — он посмотрел на нее, — ты станешь лицом этого бара. Хозяйкой.
Анжела тихо выдохнула. Она не чувствовала себя хозяйкой ни в чем — кроме, может быть, в собственной скорби. Но, быть может, именно время сделать шаг вперед.
— А ты? — спросила она. — Какую роль ты видишь для себя?
Он улыбнулся. — Я? Я буду тем, кто следит, чтобы никто не забывал, кто в этом городе все еще держит слово. Россо и Карезе. Я буду тенью твоей семьи.
Анжела отвернулась к окну. За стеклом сияло почти летнее солнце.
— Тогда начнем с полов — они в ужасном состоянии, — в конце концов выдавила она.
— Я возьму молоток, ты — список. Договорились?
Она кивнула. И впервые за многие недели уголки ее губ чуть дрогнули — не в улыбке, нет. В обещании.
Нью-Йорк, Малберри-стрит, Бар Россо. Июль 1923 года
В баре было жарко, пахло потом, свежей краской и чем-то еще — надеждой, может быть. Деревянные балки, которые еще весной были прогнившими, теперь сияли новым лаком. Пол скрипел под ногами — еще не совсем готов, но уже живой. Как и они оба.
— Нет, нет, эту люстру вешать не будем. Она — как из салуна в Аризоне, — Анжела нахмурилась, указывая пальцем на громоздкую бронзовую конструкцию, которую двое рабочих как раз пытались прикрепить к потолку.
— Она старая, а значит — в моде, — хмыкнул Данте, держа в руках схему освещения. — Ар-деко, все как ты хотела. Только немного… по-карезовски.
— По-карезовски — это значит «громко, тяжело и с золотыми зубами»?
Он рассмеялся и подошел ближе, чтобы заглянуть ей через плечо на список материалов.
— Ты слишком умна, Россо. Иногда я скучаю по той Анжеле, что в первый день молчала на три головы ниже меня и смотрела так, будто я враг человечества.
Она бросила на него взгляд через плечо:
— Только не на три головы, а на одну. И не молчала, а прикидывала, как бы тебя вышвырнуть отсюда.
Он сделал вид, что глубоко оскорблен — А теперь мы делим краску и кофе вообще-то.
— И счет на зарплаты. У тебя все еще руки липнут к деньгам?
— Только к твоим, — подмигнул он и скрылся в подсобке.
В тот день они обедали прямо на полу — на перевернутых ящиках из-под вина, среди инструментов и пустых жестяных банок.
— Я подумала, — начала Анжела, обтирая пальцы от масла об подол рабочей юбки, — а давай сделаем в углу маленькую сцену. Безо всяких «звезд», просто живая музыка. Скрипка, саксофон. Честно.
— Не для клиентов, а для себя? — уточнил он.
— Да. Чтобы по вечерам здесь звучало что-то, кроме денег и власти.
Он задумался.
— Тогда мы еще и танцплощадку сделаем. Пусть девушки в шелках приходят не только пить и смеяться, но и танцевать. Здесь. Под нашими люстрами.
Она улыбнулась. Сначала уголком губ, потом шире.
— Тогда люстры — только по-россовски. Стильно. Сдержанно.
— С намеком на золото, — не удержался Данте.
— С намеком на утонченность, — парировала Анжела.
Он посмотрел на нее. Пот с ее висков стекал вниз, волосы прилипли к шее, но в этом свете она была красивее всех женщин, что он знал. Потому что эта женщина поднимала из руин не только здание, но и себя.
Он не сказал этого вслух.
Вместо этого он просто взял кисть и протянул ее Анжеле.
— Пойдем. Там осталась половина стены. Если мы ее закончим до вечера — я куплю тебе мороженое. Или шампанское. Что больше подойдет под твой новый стиль.
Анжела взяла кисть, но взгляд ее стал серьезным.
— А если я хочу и то, и другое?
— Тогда мы работаем до полуночи.
Они рассмеялись и пошли к стене, которую нужно было закрасить. Где-то с улицы доносился гудок корабля и запах нагретого асфальта. А внутри все уже становилось новым.
Нью-Йорк, Малберри-стрит, Бар Россо. Сентябрь 1923 года, накануне открытия
Витрина сияла ровно так, как хотелось Анжеле. Свет мягко лился сквозь занавески цвета слоновой кости, отражаясь в бутылках на полке и в зеркале за стойкой. Бар был готов. Безупречен. И пуст. Вход в него отлично маскировался, но все же удалось оставить пару окон, выходящих во внутренний двор, и пропускающих в помещение достаточно света.
— Все как в журнале, — пробормотал Данте, держа в руках бокал с вином. — Или даже лучше.
— Лучше, — согласилась Анжела, — потому что сделано нами.
Она стояла у стены, оглядывая бар, словно пытаясь в последний раз убедиться, что все на месте. Фонограф тихо играл в углу — старую пластинку с медленным джазом. За окнами — прохладный сентябрьский вечер, улица замирала, как перед чем-то важным.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — я думала, что не доживу до этого момента. До света, до тепла, до… начала. Все так долго было про конец.
Данте подошел ближе, но не слишком. — Я тоже. Но, видимо, конец — это просто передышка.
Она повернулась к нему, и между ними снова возникла та самая тишина — не неудобная, а будто настойчивая. Как тень от света.
— Хочешь танцевать? — спросил он. Вино все еще оставалось в руке, но голос уже стал
