для себя».
На стене над кроватью висела старая фотография — она с Альдо на пляже. Он еще не носил костюмов. Ее платье трепал ветер, волосы слиплись от соли. Они оба смеялись. Там еще не было долгов, не было страха. Только солнце. Только песок.
Анжела не смотрела на фотографию. Но не снимала ее.
Однажды утром, когда она мыла руки в ледяной воде, Лоретта подошла и спросила:
— Мам, а папа видел звезды?
Анжела обернулась. — Что? — Звезды. Он же теперь там... высоко?
Анжела кивнула. — Видит. Конечно. Каждый вечер.
Лоретта подумала. — А ты ему писала письмо? Чтобы он не скучал.
Анжела села на колени, прижалась лбом к ее животу. — Я ему шепчу. Когда вы спите.
* * *
На углу снова стояли люди. Те, что не вписывались в обычный пейзаж улицы. Они не кричали, не торговали, не таскали мешки и не пили. Просто были. В светлых костюмах. В чистых ботинках. Без спешки. Пахли мятными сигаретами и дорогим лосьоном, который даже в соседней аптеке не продавался.
Анжела прошла мимо быстро, прижимая к себе сверток — тонкое одеяло, которое несла сдавать в залог. Один из них — молодой, с ямочкой на подбородке, — скользнул по ней взглядом. Не нахально, не вульгарно — внимательно. Как будто он ее ждал. Или уже знал.
Она не ответила. Но внутри — что-то дрогнуло. Не страх, нет. Скорее — щелчок.
Вечером, когда Лоретта уснула, а Вивиан укачивалась на руках, Анжела снова села за кухонный стол. Перед ней — старая записная книжка Альдо. Пожелтевшие страницы с именами, адресами, цифрами. Она не открывала ее с тех пор, как похоронили мужа. Но сегодня...Сегодня пальцы сами нашли знакомую страницу. Она знала, куда идти. Но отчаянно не хотела знать это.
«Л. С. — Марио. Бумага. Малберри, дом 15.»— Чистая работа. Без последствий, — эти слова Альдо произнес однажды тихо, глядя в пол, когда она спросила, почему он так устает. Тогда он соврал, конечно. Но тон — тон она запомнила.
Анжела провела пальцем по строчке. Потом отложила книжку. И вымыла руки, как будто прикасалась к чему-то грязному.
В ту ночь она долго сидела у окна. Под ней — улица, как жилая артерия, мерцала желтым и синим. Сквозь занавески пробивались огни, доносились голоса, пьяные песни, ссоры, шорохи... Где-то вдалеке гудел паром.
Она смотрела в темноту и думала:«Я мать. Мне нужно кормить. Мне нужно спасать. Мне нужно жить». И все же — не пошла. Пока еще — нет.
Вместо этого она написала новое письмо. Не той женщине из Неаполя. Не себе. Без адреса.
«Если ты меня слышишь, если кто-то слышит — дай мне знак. Потому что я не знаю, сколько еще смогу бороться. Но пока… я борюсь.»
Она не подписала его. Письмо осталось на столе, под сахарницей. Утром она планировала сжечь его. Как всегда.
Нью-Йорк, Малберри-стрит. Май 1923 года
Третий день подряд в доме не было хлеба. Молоко давно разбавлялось водой. Лоретта кашляла по ночам, а у Вивиан с утра была горячая кожа — и вовсе не от солнца.
Анжела провела ночь у их кроватей. Молча. Без слез. В ней словно что-то выгорело. Все эмоции, вся тревога — остались в прошлом, как уголь, который давно перестал светиться. Осталась пустота, и в этой пустоте не было места даже страху. Только тяжесть. Плотная, как зимнее одеяло, которое она давно заложила.
На рассвете она зашла в аптеку — не за лекарством, а просто чтобы поговорить. С ускользающей надеждой получить хоть что-то. Аптекарь, толстый поляк с жидкими усами, не поднял глаз, когда она попросила отпустить сироп в долг. Он просто покачал головой. И она поняла: даже слова ей больше не помогают.
Дома в ящике стола она нашла последнее — серебряную ложку с гравировкой «R», подарок на свадьбу от матери Альдо. Протерла до блеска. Положила в карман пальто.«Сегодня — или все. Или ничто».
И тогда она услышала — щелчок за дверью. Газета. Письмо. Редкость. Она даже вздрогнула.
Конверт был тонкий, с потертыми краями. Почерк — наклонный, уверенный, знакомый. Сердце забилось сильнее.
Лаура.
«Дорогая Анжела, Твое письмо пришло. И я не могла его игнорировать. Я сделала то, что могла в этой ситуации. Люди, с которыми ты когда-то пересекалась через Альдо, помнят тебя. Один из них должен выйти на связь в ближайшее время. Не бойся. Не задавай вопросов. Просто выслушай. Я помню тебя сильной. Но иногда сила — это и позволить себе помощь. Ты не одна. Л.»
Анжела перечитала письмо трижды.
И только потом — медленно, совсем медленно — у нее задергался подбородок. А потом плечи. И, прижав письмо к груди, она впервые за много недель разрыдалась. Не в тишине, не в темноте, а на свету, среди дневных теней, где дети тихо спали, а улица все так же пахла пылью, хлебом и жареным луком.
Эти слезы были не от боли. От облегчения.
Впервые за долгое время кто-то, кроме нее, принял решение.
* * *
Анжела проснулась до рассвета.
Дом молчал — редкая тишина, когда ни один ребенок не хнычет, ни одна доска не скрипит. Она лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, и впервые за долгое время в ее голове не было беспорядка. Страх был все еще там. И усталость. Но поверх всего — странное, непривычное чувство: ожидание. Как будто кто-то уже идет к ней, по лестнице, через улицы, и она чувствует приближение шагов.
На кухне она заварила остатки кофе — слабый, как вода с запахом угля. Но села за стол и пила медленно, из чашки с трещиной, будто это был утренний ритуал в доме, где все в порядке. Потом вымыла полы. Протерла окна. Застелила кровати. Даже заплела Лоретте волосы — ровно, двумя гладкими косами, как когда-то в Неаполе, в доме ее матери. Вивиан, еще сонная, жевала сухарь, глядя на мать широко распахнутыми глазами. В них было что-то, что Анжела не видела раньше — не просто доверие, но будто и… надежда.
Днем она снова прошлась по району. Шла медленно, голову держала чуть выше, чем обычно. Кто-то кивнул ей — она кивнула в ответ. В лавке, где раньше всегда отводили глаза, ей предложили в долг яблоко. Она отказалась. Но благодарно улыбнулась.
Ночью ей не спалось. Она сидела у окна, кутая руки в старую шаль, и смотрела на улицу, где таяли снежные островки и ветер поднимал мусор. На Фронт-стрит, за складскими
