Книга была непристойная, с бесстыдными гравюрами, и взгляд Виолетты, естественно, остановился на ней. Она называлась «Тереза-философ».
Название ни о чем Виолетте не сказало, однако первая же встретившаяся в книге гравюра оказалась достаточно красноречивой.
Возможно, книга попалась ей на глаза случайно. Виолетта рассудила иначе и отказалась от услуг подобного наставника.
Виолетта была страстной, но не распутной. За три года знакомства мы с ней — то вдвоем, то втроем — исчерпали репертуар самых смелых любовных ласк, однако ни одной непристойности не сорвалось с ее губ.
Расплатившись со вторым преподавателем, мы задумались, как избегать впредь неприятностей такого рода.
Задача оказалась не из легких. Все обдумав, я решил подыскать педагога-женщину.
Я обратился за советом к одной своей знакомой — известной актрисе; та порекоменовала некую весьма одаренную особу, успешно выступавшую на подмостках Одеона и театра Порт-Сен-Мартен. Звали ее Флоранс. Правда, в данном случае приходилось выбирать между Сциллой и Харибдой, поскольку Флоранс слыла одной из самых пылких трибад Парижа.
Все знали, что она не желает выходить замуж и никогда не заводит любовников.
Полученные сведения я обсудил с графиней и Виолеттой.
Зная по опыту о всех неприятностях, которые несет любви рассеянный образ жизни, я ничуть не стремился расширять наш тесный союз. Но мне хотелось всячески содействовать артистической карьере своей юной возлюбленной.
После недолгих колебаний я обстоятельно побеседовал с графиней; огонек в ее глазах живо свидетельствовал, насколько взволнована она предметом нашего разговора. Итак, я склонял ее стать обожательницей знаменитой актрисы, затем представить Виолетту в качестве начинающей, в чьей судьбе она принимает участие, и, разыграв сцену ревности, строго-настрого предписать Флоранс быть сдержанной со своей ученицей.
В ту пору Флоранс была на вершине успеха — ей удалось создать сценический образ, как нельзя более соответствующий бурному разнообразию страстей, какими ее щедро наделила природа.
Графиня, не испытывавшая ни малейшего отвращения к роли, которую ей предстояло играть, сняла на месяц маленькую литерную ложу в театре Флоранс.
Там Одетта представала в мужском обличье — и настолько достоверно, что обмана не раскрыл бы и Лаферрьер; ложа была устроена так, что приподняв зеленую ширму, графиня оставалась скрытой от глаз зрителей, и ее видела только актриса.
Надо признать, что Одетта была восхитительна в своем оригинальном костюме, включавшем редингот из черного бархата на атласной подкладке, брюки цвета морской волны, замшевый жилет и вишневый галстук; в сочетании с черными усиками и черными бровями она вполне могла сойти за восемнадцатилетнего денди.
Рядом с ней на стуле неизменно покоился огромный букет от г-жи Баржу, модной тогда цветочницы, и в нужную минуту он летел к ногам Флоранс.
Получая в течение нескольких вечеров подряд букеты по тридцать — сорок франков, актриса наконец удостоила взором ложу, откуда они исходили.
Она обнаружила там миловидного юношу, судя по наружности ученика коллежа; он показался ей таким красивым и забавным, что у нее даже вырвалось сожаление: «Ах, не будь это мужчина!»
И на другой день, и на третий — тот же восторг со стороны поклонника, та же досада со стороны актрисы.
На пятый день в букет было вложено письмо.
Флоранс заметила его, но из безразличия к нашему полу решила, что вскроет конверт, лишь вернувшись домой.
Отужинав в грустном одиночестве, она, сидя у камина, предалась размышлениям, и тут ей вспомнилось письмо.
Вызвав горничную, она приказала:
— Мариетта, в том букете, что прислали сегодня вечером, была какая-то записка; разыщи ее.
Поскольку серебряного подноса не было, Мариетта принесла записку на фарфоровом блюде.
Флоранс развернула послание и стала читать. С первых же строк от ее былого равнодушия не осталось и следа. Вот что в нем было написано:
«По правде говоря, восхитительная Флоранс, я пишу Вам с краской стыда на лице, но участь каждого человеческого существа в некоторой степени предопределена. Мне было суждено встретить Вас и полюбить — не ждите, что я напишу: „Полюбить как безумцу «. Будьте снисходительны, ибо мне следует признаться, что я вовсе не то, за что себя выдаю, и сказать: «Я Вас полюбила как безумная“.
А теперь поднимайте меня на смех, презирайте, отвергайте: мне дорого все, что исходит от Вас, даже оскорбления!
Одетта».
Дойдя до слов «Я Вас полюбила как безумная», Флоранс вскрикнула.
Она вызвала горничную, от которой у нее не было секретов, и сказала ей, сияя от радости:
— Мариетта, Мариетта, это оказалась женщина!
— Я и раньше догадывалась, — ответила горничная.
— Бестолковая! Что же ты мне тогда не сказала?
— Да боялась ошибиться.
— Ах, — прошептала Флоранс, — до чего она, должно быть, хороша!
Флоранс умолкла, словно стараясь пытливым взором проникнуть сквозь мужской наряд графини; минуту спустя она томным голосом спросила:
— Где же эти букеты?
— Госпоже прекрасно известно, что, посчитав, будто они подарены мужчиной, она велела их выбросить.
— А сегодняшний букет?
— Пока цел.
— Давай-ка его сюда. Мариетта принесла букет.
Флоранс взяла его и, с удовольствием разглядывая цветы, произнесла:
— Роскошный букет, ты не находишь?
— Ничем не лучше остальных.
— Неужели?
— На другие госпожа даже не взглянула.
— О, к этому я не буду столь неблагодарной, — усмехнулась Флоранс. — Помоги мне раздеться, Мариетта.
— Надеюсь, госпожа не станет держать его в спальне.
— Почему бы и нет?
— Все цветы в нем издают сильный запах — что магнолия, что туберозы, что сирень; от них сильно разболится голова.
— Не страшно.
— Умоляю госпожу позволить мне унести этот букет.
— Посмей только к нему прикоснуться.
— Желаете задохнуться, сударыня, — воля ваша.
— Если можно задохнуться от аромата цветов, то не считаешь ли ты, что предпочтительнее смерть скорая, среди цветов, чем длящееся три или четыре года угасание от чахотки, которая, по всей вероятности, и сведет меня в могилу.
И Флоранс несколько раз сухо кашлянула.
— Если госпожа и умрет через три-четыре года, — рассуждала Мариетта, спуская платье по бедрам хозяйки, — то только по своей вине.
— На что ты намекаешь?
— Я прекрасно слышала, что вчера врач говорил госпоже.
— Так ты все слышала?
— Да.
— Выходит, ты подслушивала?
— Не совсем; из туалетной комнаты, где я выливала воду из биде госпожи… порой слышно даже то, к чему не прислушиваешься.
