Я не пойду в суд! – пискнула я, спеша разобраться сначала с этим. – Я не стану выступать против него, Даррен! – Я резко качнула головой; все мое тело сильно содрогнулось. – Невозможно!
– Шаннон, он больше ничего тебе не сделает! – настаивал Даррен. – Клянусь, это будет…
– Ты только что мне говорил, что его не арестовали за все это! – выпалила я. – А это значит, что он где-то рядом! – Я подавила крик, рвущийся наружу, и вцепилась в кровать. – Это очень плохо, Даррен! Ты не понимаешь, а я понимаю. Я вижу. Все пройдет, она снова его примет, а тогда он заставит меня заплатить за то, что я навлекла на него не… неприятности. – Всхлипывая, я кое-как смахнула со щек слезы. – Джоуи прав: для таких, как мы, нет правосудия. Его поругают, и то если нам крупно повезет. Нет, я ничего не скажу против него.
– Он заплатит за все, Шаннон!
– Тебе легко говорить, – огрызнулась я, дрожа. – Когда это тебе ничего не стоит.
– Что? – Даррен нахмурился. – Шаннон, это бессмыслица.
– Конечно, тебе не понять, – фыркнула я. – Он тебя любил больше всех.
Даррен отшатнулся, словно не мог поверить словам.
– Ты ошибаешься как никогда, – тихо возразил он. – Ты самым чудовищным образом ошибаешься, Шаннон.
– Тебе доставались слова, – прошипела я. – Грубые слова, ужасные слова, такие, которые тебе не следовало слышать, и мне очень жаль, но тебе не доставалось того, что получали мы… – Мне пришлось немного помолчать, чтобы перевести дыхание, и только тогда я смогла договорить: – И каким бы ужасным тебе все это ни казалось, пока ты жил дома, сколько бы пощечин ты ни получал, клянусь, все стало в миллион раз хуже, когда ты уехал. Клянусь, нам с Джоуи досталось намного больше.
– Но ни один из вас не получил того же, что я, – огрызнулся Даррен, теряя власть над собой. – Вы на полгода попали в чудесную маленькую семью. Вы ели мороженое, вас обнимали. Вам не досталось того, что мне, Шаннон, и радуйся, на хрен, этому!
Я отшатнулась от этих слов.
Даррен уронил голову на руки.
– Прости…
– Да, – шепнула я. – И ты меня…
6. Я не лжец
ДЖОННИ
Вчера меня соблазняли ложным чувством безопасности те самые люди, что привели меня в этот мир с обещанием действовать. Однако в ту минуту, когда меня уложили на мою кровать и вызвали сиделку, стало совершенно ясно, что меня одурачили. И это стало еще яснее, когда мне заявили, что хороший сон в собственной постели развеет безумные мысли.
Гады.
Сон ничего не изменил в моей голове. Когда я проснулся этим утром, я думал о Шаннон, и ярость так горела в животе, что я был уверен: без язвы не обойдется.
Телу не было покоя, и разум горел в аду всю дорогу домой из Дублина. Когда мы наконец миновали границу и въехали в Корк, клянусь, я был как никогда рад вернуться в «мятежное графство»[5] – слишком иронично, учитывая тот факт, что я провел последние семь лет, измышляя разные варианты побега отсюда.
Но теперь все было по-другому.
Я был другим.
Мне требовалось кое-кого увидеть и кое с чем разобраться.
И на первом месте была Шаннон.
За последние двадцать четыре часа я звонил в отделение полиции в Баллилагине столько раз, что и не сосчитать. После седьмого или восьмого звонка, не получив никакой информации, я был вынужден прекратить отношения с полицией: дежурный предупредил, что я встал на тонкий лед и, если позвоню еще раз, у меня все шансы провести ночь в камере.
Я много чего собирался ответить, но мои родители конфисковали наши с Гибси телефоны прежде, чем я наговорил лишнего.
Никто ничего мне не отвечал, и это была настоящая проблема. Им только и нужно было бы сказать, что они «все проверили, она в порядке». И все. Да, я именно это и хотел слышать и мог бы тогда успокоиться. Но вместо этого я снова и снова слышал стандартные ответы: «Мы проверяем» и «Боюсь, у меня нет права делиться с вами этой информацией».
Полный отстой.
– Это отстой! – озвучил я свои чувства, когда отец остановил «мерседес» перед нашим домом, а не перед домом Шаннон, как обещал.
Мне бы следовало сообразить, что не нужно доверять адвокату, особенно когда упомянутый адвокат высадил Гибси у его дома, а потом повернул на дорогу к нашему дому, а не на шоссе к Баллилагину.
– Мне нужно ее увидеть.
– Нет, – ответила за него мама, строго глядя на меня с переднего пассажирского сиденья. – Тебе нужно лежать и отдыхать. Врачи так велели.
Подавив желание заорать, я вцепился в кожаное сиденье под собой и прошипел:
– Я в порядке!
– И мы хотим, чтобы все так и оставалось, – согласилась мама. – И именно поэтому ты отправишься прямиком в постель.
– Вы меня не слушаете! – Потирая лицо ладонями, я качал головой и смотрел в окно на дождь, ливший снаружи. – Блин, почему никто меня не слушает?
– Потому что на тебя слишком много свалилось, – благодушно пояснил папа. – Не говоря уже о количестве препаратов.
– Верно, – добавила мама, с сочувствием глядя на меня. – Ты пережил слишком серьезную травму с регби, милый. Ничего страшного нет в том, что прямо сейчас ты немного не в себе.
– Я знаю, что говорю! – разозлившись, огрызнулся я. – Я знаю, что он ее бьет!
Мама громко застонала, а папа обернулся ко мне, останавливая строгим взглядом:
– Джонни, ты слишком разбрасываешься пустыми обвинениями, тебе нужно успокоиться, пока ты не навлек на себя неприятности.
– Это не пустые обвинения, если есть доказательства! – ответил я, бешено глядя на него. – А у меня они есть!
Отец закатил глаза – буквально закатил глаза мне в ответ.
– В пятницу ночью ты бредил о том, что у тебя в палате Пэт Кенни. Ночью в субботу это был русский из фильма о Рокки.
– Ночью в воскресенье ты обвинял медсестер в том, что они хотят тебя отравить, – скривившись, добавила мама.
– А теперь это отец Шаннон? – завершил папа и разочарованно вздохнул. – Чему мы должны поверить?
– Вы должны поверить мне, – рявкнул я. – Потому что я, блин, говорю правду, пап!
Папа недоверчиво приподнял бровь.
Я раздраженно взмахнул руками.
– Понятно, что я был не прав насчет Пэта Кенни и того русского… хотя попытка отравления остается под вопросом. – Я тряхнул головой, заставляя себя не отвлекаться. – Но сейчас у меня ясная голова, и я говорю вам, что я прав насчет этого – прав насчет него.
– Отлично, – сухо произнес папа. – Ты
