Вдруг прямо по носу, в непосредственной близости от нас, раздается оглушительный вой сирены, и тотчас же на полубаке звенит удар в рынду и раздается испуганный крик Гаврилова:
— Справа по носу судно!
Скорее автоматически, чем сознательно, командую:
— Лево на борт! Грот- и бизань-шкоты травить!
Шарыгин с молниеносной быстротой вращает штурвал, на палубе слышен топот и голос Сергеевa:
— Давай! Давай! Живо!
Нос «Коралла» бросается влево под ветер, и из тумана, неся перед собой громадный белый бурун, выскакивает острый высокий нос военного корабля. С бешеной скоростью проносится он вдоль нашего правого борта, мелькает длинный ряд освещенных иллюминаторов. Оглушительно хлопает над головой вышедшая из ветра бизань.
— Одерживай! Право руля! — кричу Шарыгину, и он быстро вращает штурвал в обратную сторону, отбрасывая корму «Коралла» от несущегося мимо судна. Мимо пролетает корма с характерным прямым срезом, белый султан воды из-под винтов... и все исчезает в тумане. «Американец. Крейсер», — мелькает в голове. «Коралл» приходит на курс... бизань наполняется ветром.
— Ложитесь на курс! — командую Шарыгину. — Грот- и бизань-шкоты стянуть!
Далеко за кормой громко ревет сирена пронесшегося судна. Судя по тому, что я успел заметить, это, вероятно, американский легкий крейсер водоизмещением 10 тысяч тонн. Скорость его была не менее тридцати узлов. На такой скорости он просто прошел бы сквозь «Коралл», и тот, кто в этот момент оказался бы не на палубе крейсера, вероятно, не почувствовал бы даже толчка. Два раза успевает дать сигнал наш тифон, когда наконец Мельников нарушает молчание.
—— На волосок прошел... — медленно произносит он. — Замешкайся Шарыгин на руле или ребята на палубе... и конец плаванию «Коралла». Но какой все-таки мерзавец! Прет полным ходом в тумане. Вы не заметили, кто это?
— По-моему, американский легкий крейсер, — отвечаю я, — но за абсолютную точность не ручаюсь.
Я говорю так же медленно, как и Александр Семенович, и мой голос так же, как и его,немного дрожит. Момент был очень серьезный. И мы снова молча стоим на надстройке, вслушиваясь в тишину ночи.
Через полчаса шхуна выходит из черно-серого, густого, как кисель, тумана в темноту ночи. Здесь видимость лучше. Стряхнув с себя осевшие на плаще крупные капли воды, спускаюсь с надстройки и захожу в рулевую рубку. Неподвижно стоит Шарыгин около штурвала. его лицо, еле освещаемое светом компаса, напряженно и серьезно. Он только мельком взглядывает на меня и снова, не отрываясь, смотрит на компас.
— Молодцом, Александр Васильевич, — говорю я, обращаясь к нему, — немного задержались бы с поворотом, и наделал бы он нам дел.
Шарыгин спрашивает, кто это был, и, услышав мой ответ, говорит:
— Он нарушает все правила: идет сумасшедшим ходом и не уступает дорогу парусному судну. Неужели выполнение международных правил для них необязательно?
Я целиком разделяю возмущение Шарыгина и, выкурив папиросу, возвращаюсь к Мельникову, который, отрывая от глаз бинокль, обращается ко мне:
— Немного правее нас, впереди, кажется, огонек; рыбак или кормовой огонь судна. Посмотрите.
Смотрю в бинокль и сначала ничего не могу различить. Но вот действительно как будто мелькает огонек.
Он медленно, очень медленно приближается. Нет сомнения, это какое-то судно, идущее немного медленнее, чем мы, и почти одним с нами курсом.
«Может быть, «Барнаул» или «Кальмар», — думаю я. — Следует подвернуть поближе». Командую Шарыгину изменить курс на пять градусов вправо и приказываю немного подобрать шкоты. Сильнее начинает свистеть ветер в снастях, «Коралл» пошел круче к ветру. Немного погодя на надстройку в брезентовом плаще с поднятым капюшоном поднимается Сергеев.
— Почему вы не отдыхаете? — спрашиваю я.
— Какой там отдых! — отвечает он. — Погодка неважная, да и ребята работают ночью в первый раз. Нужно помочь.
— А как люди?
— Люди в порядке. Немного укачивается Решетько, но ничего, работает. Привыкает.
Огонек неизвестного судна приближается. Вдруг высоко над ним вспыхивает сигнальная лампочка и начинает давать знак вызова: точка, тире, точка, тире, точка, тире. Подхожу к поручням, на которых укреплен ключ лампочки Морзе, и даю несколько длинных тире: «ясно вижу». Клотиковая лампочка неизвестного судна передает: «Кто обгоняет меня? Я «Барнаул». Отвечаю: «Коралл». «Барнаул спрашивает: «Не видели ли «Кальмара?» Отвечаю: «Нет, не видел» — и начинаю поворот на прежний курс, параллельный курсу «Барнаула». Некоторое время идем рядом метрах в двухстах друг от друга. Потом «Барнаул» передает: «Хорошо идете, сколько имеете хода?» Отвечаю: «Восемь узлов».
Начинает понемногу светать, и во мгле уже чуть виден силуэт «Барнаула», он медленно отстает.
* * *
Сплошная белесая мгла низового тумана. Утренние солнечные лучи не в силах пробить ее. Лишь временами, при прохождении наиболее тонких слоев тумана, около судна вдруг возникает полукруг радуги, но он быстро пропадает, и снова все вокруг белесое или мутно-серое.
С легким попутным ветром «Коралл» спускается к югу, ко входу в пролив Па-де-Кале, называемый англичанами Дуврской узкостью. Пролив неширок — всего 32 километра, что равняется 17,28 морской мили, и вход в него преграждается рядом длинных песчаных мелей, тянущихся параллельно английскому берегу. Приливы и отливы создают между отмелями сильные течения, очень опасные для мореплавателей, в особенности при плохой видимости. А густые туманы в этих местах — явление очень частое. Дурной славой пользуется у моряков пролив Па-де-Кале, и многие суда, потеряв ориентировку в тумане, окончили свое существование на отмелях у берегов пролива.
Минувшая война и здесь оставила свои страшные следы. Много кораблей нашло свою могилу в проливе и на подходах к нему. Часть их затонула, и теперь над ними, как надгробные памятники, стоят зеленые буи с лаконичной белой надписью: «Wгесk»; часть выбросилась на отмели и теперь кучей ржавых обломков громоздится над поверхностью воды, создавая своеобразные барьеры, смертельно опасные для любого судна.
Давно уже мы потеряли из виду «Барнаул», и «Коралл», беспрерывно подавая звуковые сигналы, как бы ощупью продвигается вперед. То справа, то слева раздаются гудки встречных и обгоняющих судов. Но они идут умеренной скоростью, следя за сигналами, и уступают дорогу парусному судну. Здесь очень много судов — большинство морских торговых путей Северной и Центральной Европы сходится в Па-де-Кале.
Иногда из тумана выплывают фарватерные буи. Строго говоря, фарватера, как такового, здесь не существует, море очищено от мин. Здесь проходит много американских судов, и их владельцы не стали бы рисковать сохранностью кораблей или платить колоссальные взносы за страховку от подрыва на
