Слышишь, не отвечаю. Пусть за гвозди начальство думает.
Я хотел сперва послать этого парня ко всем чертям, а потом просто стало весело. Уж очень оригинальный тип. Наверное, еще вчера ждал, чтоб кто-нибудь приехал. Пожаловался — а не пожалели. Обидно! Мысль эта все больше и больше забавляет меня. И я громко хохочу. Пришел Миша Муравьев.
— Ты чего смеешься?
— Да вот парень развеселил почище Райкина. Во тип!
— А, он тебе про гвоздь?
— Ты откуда знаешь?
— Да он всем уши прожужжал. Только вот печку не топит. Чувствуешь, какой дуб?
— Да, печально. Оказывается, на зимнике есть и такие типы. А ведь потом тоже скажет кому-нибудь: мы пахали...
За окном кричат клаксонами машины. Это нас зовут.
На обочине за Тополиным стоит шест с табличкой — 70. Потом встречаем точно такую же, но цифра другая — 80.
— Что это такое? — спрашиваю Виктора.
— Километры.
Как символична вот эта простая деталь — светлые фанерки на каждом десятом километре. Здесь, на зимнике, все в другом измерении. И трудности, и мужество, и расстояния — все в десять раз больше.
Впереди колонны теперь идет Петя Кравцов. Вот уж действительно великан-великанище! У него и машина кажется больше, чем у других. У самого — и глаза и улыбка — все светлое. И как истинно сильные люди — добр и справедлив. Чуть кто остановится, он первым бежит помогать, первым лезет под машину. Он нам три раза менял огромные баллоны.
У поворота за скалой встречаем бульдозеры. Медленно ползают они по снежной целине, никуда не торопятся. Они уйдут отсюда, лишь пропустив последнюю машину, когда вода уже начнет перехлестывать через гусеницы, а лед станет резиновым. А сейчас они занимаются обманом. Да, действительно, обманом: рядом с основной колеей пробивают по сторонам ложные. Когда приходит пурга, она сразу набрасывается на эти ложные дороги. А пока разберется, что даром тратила силы, машины уже проскочат. Но есть на зимнике километры, где пургу обмануть невозможно. Перегоны такие называют свистунами — наверное, потому, что ветер там свистит не утихая. Он гуляет по льду, тучами несет снег, даже в ясную погоду закрывая метелью солнце. Обычно это узкие ущелья, где река, стиснутая скалами, мечется в каменной теснине.
А сейчас вот мечемся мы. Скорей бы пройти. Что-то неуютно здесь. И сквозит...
— Ну вот и насквозило. А мы думали, что проскочим. Сперва головная машина ныряет в снег. Потом вторая, третья. Прожекторы еще нащупывают борта соседней «Татры». Но потом и они бессильно упираются в сплошную снежную стену.
Пурга! Задула матушка!
Мы пробиваемся вперед почти на ощупь. Пройдем метров двадцать — остановка. Еще метров десять — опять остановка.
Виктор открывает дверцу и стоит на подножке, весь залепленный снегом.
— Ну, что там? — кричу я, боясь, что слова мои унесет ветер.
— А черт его знает. Кажется, стали. Точно. Стоит вся колонна. Через минуту мы прижимаемся к передней машине.
Откуда-то из пурги выныривает Петя Кравцов. Холодный и мокрый, лезет в кабину.
— Что делать?
— Пробиваться.
— Куда? Ты знаешь, на каком мы километре?
— Кажется, недалеко зимовье.
— Мало ли что кажется. А точно?
— Точно и сам черт не разберет.
— Давай интервал пять метров, и пойдем. Чего стоять. Совсем заметет.
— Горючего хватит суток на трое. За это время или утихнет, или доберемся. Пошли!
Будто бы держась за руки, черные машины плывут в белом молоке пурги. Плывут час, плывут два. А ветер все сильней и сильней. Опять борт передней «Татры». И опять в нашей кабине Петр.
— Слышишь, я угадал. Сейчас на секунду открылась скала. Та самая, помнишь, похожая на верблюда. А за ней поворот влево — и сразу зимовье на берегу.
И такой счастливый, будто не просто скалу увидел, а новую землю в океане.
— Поехали. Держись за мной, — командует он и прыгает в пургу. Виктор не смотрит вперед. Все равно ничего не видать. Он считает метры, именно метры по спидометру. Триста, четыреста, семьсот...
— Пора! — кричит он сам себе и круто рвет баранку вправо.
«Татру» трясет как в лихорадке, дергает из стороны в сторону. Но Виктор намертво вцепился в баранку — попробуй вырви! А потом машина затихает и уже катится ровно и даже мягко.
— Сейчас берег,— кричит мне Виктор.— Когда пойдем к зимовью, держись за меня. Здесь шутки плохи. А то станешь потом весенним подснежником.
— Хорошо, — почему-то тоже кричу я,— а что такое подснежник?
Виктор хохочет:
— Пурга заметет сейчас, а найдут тебя лишь весной, когда снег стает. Понял? Так что держись. Я дорогу знаю. Ходил.
Действительно, домик на берегу мы находим быстро. Только я приготовился к долгому блужданию, а он вот — перед нами. Ощупывая бревна и окна, идем от стены к стене, ищем дверь. А она сама распахивается, словно в сказке. Наверное, хозяин услышал, как мы скреблись в окна.
— Давай, давай — кричит кто-то нам с порога.
Вваливаемся в дом и чуть не падаем. Никак не можем перевести дыхание, снег тает и холодными струйками стекает по лицу.
— Ну, чего как каменные! Раздевайтесь!
Шубы наши летят в угол. Вот теперь и оглядеться можно.
Изба срублена на совесть. Чувствуется умелая рука. Бревнышко к бревнышку, как близнецы-сестренки. Вдоль стен широкие лавки. Посмотришь на все это, и повеет на тебя такой милой стариной, будто ты не в двадцатом веке, а в петровские времена и идем мы сейчас не с бульдозерами в кузове, а пробираемся обозом с солониной в боярскую Москву. Интересно все-таки наше стремление: в старом видеть доброе. Отчего это? Может, потому, что будничные заботы приглушают иногда краски сегодняшних дней. И нам просто некогда отойти в сторону, как делают художники, и как бы издали взглянуть на собственную жизнь.
Мы присели на лавки и слушаем пургу за окном.
— Пора бы и остальным прийти, — говорит Виктор.
— Сейчас будут. Здесь недалеко. Найдут,— спокойно отвечает зимовщик.
Зовут его Василий. На вид ему лет двадцать пять, а повадки стариковские. Видно, давно живет один. Привык никуда не торопиться и не подгонять время. Я угадал.
— Летом с геологами золото ищу, шурфы бьем. А зимой сюда — шоферам чай грею,— смеется Василий.— Должность, конечно, для пенсионера, тихая. Да за лето так намотаешься — не дай бог никому. Вот и потянет на отдых. А
