рождая тысячи мыслей и сразу разбрасывая нас по разным уголкам света. Одни видят родную Рязань и милую девчонку у заветного тополя, которая так и осталась мечтой, другие вспоминают глаза, что провожали их в эту дорогу, третьи — несбывшиеся перекрестки, которые ждал всю жизнь, а они промелькнули, словно за окном поезда, промелькнули и растаяли безвозвратно.
Разве найдешь к ним сейчас дорогу и разве можно всю жизнь стоять на перекрестке?
Не укоряю, что прошла.
Благодарю, что проходила.
Мишка делает паузу, смотрит вокруг. Но каждый молчит, каждый продолжает слушать, будто стихи и не обрывались.
Не укоряю, что прошла.
Благодарю, что проходила.
И Мишка, тихо перевернув страницу, словно боясь потревожить что-то хрупкое, читает дальше...
Умолкает пурга, будто выключили застрявшую пластинку. Теперь время течет свободно, возвращая нам и солнце, и дождь, и все самые малые земные радости. Затихает последняя строчка стихов. Тишина. А ощущение такое, словно мы только что долго бродили по пшеничному полю и тропинками прохладного русского леса.
— А ведь это тот самый парень, которого так здорово ругали.
— Ну что ж, возможно. Я где-то слышал, если хочешь написать стоящую вещь, в жизни надо заблудиться и самому найти потом дорогу. Может, у него так и случилось.
— А теперь бы спеть, ребята! — предлагает повеселевший Виктор.
— А что, идея! — подхватывает Петр.— Сашка, что молчишь?
— Я — пожалуйста. А что петь?
— Помнишь, эту про Диксон.
— Только вы подпевайте, так лучше.
— Хорошо, хорошо.
Голос у Сашки сильный. И он начинает песню без распева, а сразу, будто мелодия давно просилась на простор.
Поет морзянка за стеной
Веселым дискантом,
Кругом снега, хоть сотни
Верст исколеси.
Четвертый день пурга
Качается над Диксоном,
Но только ты об этом
Лучше песню расспроси.
Сашка смотрит на ребят, и те осторожно подхватывают.
Четвертый день пурга
Качается над Диксоном,
Но только ты об этом
Лучше песню расспроси.
Мелодия раскачивается как провода на ветру. То плавно уходит в. сторону, то быстро падает вниз. Я закрываю глаза и вижу на далеком Диксоне домик с радиомачтой, а кругом снега «хоть сотни верст исколеси». Живут люди, и единственное, что связывает их с миром, тонюсенький голос морзянки. И так долгие-долгие месяцы: когда это еще будут самолеты, нарты и такси...
А песня все рассказывает кому-то:
Листок зеленый
Для меня возьми у тополя.
В конверте лето доброй почте отнеси.
В морозы так нужны нам
Ваши письма теплые,
Но только ты об этом.
Лучше песню расспроси...
Песня все тише и тише, будто голос с завьюженного Диксона уплывает к иным берегам.
...А утром открываем дверь — и не верится. На десять, на сто, на тысячу километров вокруг — тишина. А солнце бьет прямо в глаза. Значит, путь к океану снова открыт.
Как мы соскучились по дороге, даже забыли оглянуться на избушку, где прожили долгих четыре дня и где на пороге оставался Василий, с которым, может, больше никогда и не встретимся, но которого будем помнить долго за его доброту.
...До реки Нельгиха от зимовья было триста километров, а мы, признаться, подумали, что вся тысяча. Дорога терзает машину, рвет ее на куски, отдирает каждую гайку. Дорога терзает нервы и души людей. Это похуже. Даже закаленный Петр Кравцов, когда наконец выходим на лед реки, как выжатый лимон. Руки как плети лежат на баранке, лицо осунулось. Ни шутки, ни улыбки: мы уже шестнадцать часов в дороге. К ночи добираемся до заправочной станции — тысяча бочек и один маленький домик. Здесь и ночуем. Мне снится всякая чертовщина, поэтому, когда услышал петуха, думал, что это тоже сон. Но потом и куры закудахтали. И тут же голос Мишки:
— А куры несутся?
— Нет‚— отвечает заправщик.
— С чего им нестись? — поясняет Сашка.— Света нет, телевизора тоже. Скука!
— Ребята смеются. Нет, это уже не сон.
Когда мы уходим колонной дальше на Север, петух все поет и поет, будто ошалел.
— Ого — не выдерживает Сашка.— Все песни знает, такой артист в глуши пропадает...
Так под песни петуха и ушли вниз по реке.
— Нельгиха своенравна. Она преподносит шоферам совершенно особые сюрпризы. Наледи Томпо, хоть и разливаются на многие километры, видны издалека из-за пара. А тут все чистенько и тихо. Но гляди в оба. На каждом шагу за этой тишиной и чистотой коварство. Лед промерзает этажами. А внутри образуются ловушки. Вот туда с грохотом и проваливаются машины. Река охотится, как древние люди на мамонта,— просто роет ямы.
Отъехали десяток километров, а уже встреча. По самые «уши» сидит ЗИЛ. Только красная лампа стоп-сигнала горит в снегу. Под нашей «Татрой» лед тоже гудит как барабан. Но мы все равно подходим поближе и бросаем трос.
Лед крошится, трещит, не хочет река выпускать добычу. Но уступает. Машина наверху.
— Спасибо, земляк!
— Гляди шустрей!
— Поехали!
Но река нам отомстила. Ехали мы недолго. Километра через три летит рессора. В таких случаях я уже знаю свои обязанности. Быстро, как можно быстрей — костер. Бегу в лес за дровами. Сухой плавник горит лихо. Я только успеваю таскать его с берегов. А ребята вот уже третий час лежат на льду — 80-килограммовая рессора что-то не поддается.
В костре греем домкраты, греем руки, сами лезем в пламя. Мороз-то под шестьдесят. Густой, пропитанный тишиной и туманом. Если постоять пять минут без движения — не разогнешься.
А в лесу словно кто-то рядом ломает кусты — это деревья трещат на морозе. Дотронешься лишь слегка до ветки лиственницы — а она уже падает. Мерзлая и хрупкая. Падают ветки, а я почему-то вспоминаю голос диктора «Юности»: «Товарищ, прислушайся, звенит капель». Да, она падает и у нас. Падают с разгоряченных лиц ребят капли. И застывают на лету. А на бровях, на ресницах — белый пушистый иней.
Я смотрю на ребят и удивляюсь: откуда силы, откуда такое упорство? Есть же всему предел. Пятый час пошел, а они все лежат на звенящем льду таежной реки. Восьмой час! Я уже все лиственницы ободрал, а они все лежат. Может, замерзли? Нет! В
