— Хорошо… до завтра надо их поберечь, Если тревожное известие лживо, что очень вероятно, то, значит, эти мошенники просто захотели попьянствовать за наш счет, но если это справедливо, то не следует допускать их к другим неграм.
— Я тотчас сообразил всю опасность, потому и распорядился сам, прежде чем вам доложить.
— Вот еще что, Девис, выберите трех людей и отправьтесь к устью Рио-дас-Мортес; там осмотрите открытое море с помощью ночной трубки. Если увидите корабль, постарайтесь наблюдать за ним. Оставайтесь там хоть до солнечного восхода, лишь бы удостовериться в его намерениях. Если за это время увидите что-нибудь необычное, сами — ни с места, а ко мне пришлите кого-нибудь.
— Капитан, не позволите ли мне один вопрос?
— Я слушаю.
— А если выйдет, что ошибки нет и что это английский фрегат пустился за нами в погоню?
— Тогда, значит, нас предали в Бордо, в Бразилии или в Сан-Паоло-да-Луанда.
— Что же тогда делать?
— Очень просто, погрузка кончится вполне завтра к вечеру, мы снимемся с якоря и полетим на всех парах.
— Ну, а если завтра же утром фрегат пройдет через Рио-дас-Мортес и отрежет нам дорогу к выходу?
— Тогда придет конец «Осе». Я возвращу свободу всем неграм, мы захватим оружие, запасы, взорвем шхуну и пойдем внутрь Центральной Африки, Как знать, Девис, может быть, мы положим основание новому государству на берегах Замбези, — кончил он с усмешкой.
— А мне в голову пришла другая мысль, — сказал юноша, не обращая внимания на его шутку.
— Посмотрим, что за мысль.
— Положим, что крейсер действительно стоит там на якоре; мы в трех милях от устья реки и через какой-нибудь час я разузнаю, в чем дело. Но в таком случае, не благоразумнее ли будет немедленно разводить пары и поспешить с погрузкой, чтобы уйти отсюда за два часа до восхода солнца? Нет никакой вероятности, чтобы фрегат осмотрел проход до рассвета; следовательно, у нас есть средство ускользнуть от него.
— Вы правы, Девис; в вашей молодой голове много сообразительности. Лучше бросить негров, которых мы не успеем погрузить, чем погибать самим. Отправляйтесь же скорее на наблюдательный пост, и что бы там ни случилось, через несколько часов мы будем готовы.
— Прощайте, капитан.
— Прощайте, дитя мое, — сказал Ле-Ноэль, ласково пожимая ему руку. — Мимоходом скажите Верже, что мне надо видеть его.
Река мертвецов. — Корвет
Пять минут спустя Девис и трое матросов, вооруженных с ног до головы, плыли вниз по реке в легкой шлюпке по направлению к взморью. Чтобы не возбудить внимания негров, они первое время спускались по течению не гребя и взялись за весла только тогда, когда их всплесков нельзя было слышать с берега.
Ночь была великолепна. Река Рио-дас-Мортес, освещенная луною, показавшейся на горизонте только через четверть часа после их отплытия, змеею извивалась меж берегов, покрытых бамбуком и магниферами. Легкий ветер, пропитанный нежными ароматами тамаринда, черного дерева, освежал жгучий воздух. Нет ничего прекраснее этих тропических ночей, когда спадает зной и природа засыпает в тишине, полной благоухания! Изредка крики хищных зверей нарушают однообразное безмолвие и предупреждают путешественников о необходимости иметь наготове оружие…
Несколько минут спустя после того, как Девис ушел со шхуны, двое людей тихо прокрадывались в высокой траве по едва заметной тропинке между лесом и правым берегом реки. Эти люди были Барте и Гиллуа.
Весь день они наблюдали с живейшим любопытством за меновой торговлей и были проникнуты глубоким состраданием к несчастным жертвам этого гнусного торга. Утомленные печальным зрелищем и испытывая тяжелую досаду от невозможности вмешаться в происходившее на их глазах, они вернулись вечером в каюту и случайно сели у окна под румпелем, откуда ясно услышали весь разговор капитана с Девисом. В ту же минуту план их был готов. Захватив с собой оружие, они вышли на берег и, пока корабельные агенты торопились кончить погрузку, пустились в путь, никем не замеченные.
— Что же мы будем делать? — спросил Гиллуа, первым прерывая молчание, после того как они отошли от шхуны так далеко, что нельзя было ни видеть, ни слышать их.
— Прежде всего, — отвечал Барте, — надо удостовериться в справедливости известия, доставленного неграми Девису.
— Это цель нашей попытки, и мы скоро узнаем, в чем дело.
— В таком случае, ваш вопрос относится к тому, чего нам держаться, если увидим, что военный корабль действительно остановился на якоре неподалеку от берега.
— Именно так.
— Положение наше очень щекотливо. С одной стороны, мы связаны данным словом не искать спасения в побеге и не открывать крейсерам присутствия «Осы»; с другой же стороны, человеколюбие внушает нам долг всеми средствами бороться с преступлением, невольными свидетелями которого мы были.
— Мы дали слово не подавать сигналов только на море, но здесь…
— Разница очень невелика и, по-моему, не снимает с нас клятвы.
— Любезный поручик, — прервал его Гиллуа, — мои понятия о чести не так непоколебимы, как ваши. Как! Этот человек сажает нас на свой корабль, который занимается торговлей неграми…
— Но он не мог действовать иначе, — перебил его Барте, — его арматор обязан был это сделать по контракту с правительством и только исполнял законное требование главного комиссара в Бордо.
— Положим, что так. Но кто помешал бы ему высадить нас на берегу Испании, в Мадере или на Зеленом Мысе? У него было двадцать средств отделаться от нас.
— Все это не так легко исполнить, как вы думаете. Вы сами слышали, как Ле-Ноэль рассказывал, что на Ронтонаках лежало подозрение в торговле неграми, а при таких обстоятельствах малейшая неосторожность или нетактичность была бы роковой для «Осы». Подумайте же сами, какая это была бы неосторожность — высадить нас на первом встречном берегу и таким образом разоблачить себя в самом начале плавания, которое требует не менее трех-четырех месяцев спокойствия. Вы видели, чего ему стоило только направление к мысу Габон… Я понимаю, что по своему положению капитан Ле-Ноэль обязан не отпускать нас от себя.
— Любезный Барте, можно подумать, что вы защищаете этого торгаша человеческим мясом!
— Нимало… я только обсуждаю меры, которые он принужден принимать в интересах своей безопасности.
— Тем не менее я убежден, что слова, вырванное у нас под угрозою отправить нас на дно морское, не имеет никакого значения даже в глазах самой строгой нравственности. Что касается меня, я не намерен держать его. Как! Воры захватили меня и, приставив нож к горлу, взяли с меня клятву не выдавать их, а я буду считать долгом молчать, несмотря на то, что на моих глазах они будут совершать новые злодеяния! Полагаю, что в таком случае моя же совесть обвинила бы меня как сообщника преступлений, допускаемых моим молчанием!
