было неуютно. Он то и дело оглядывался через плечо, словно ждал, что из тени выйдет тот самый повесившийся управляющий и потребует вексель.
— Тут ещё… подвальные помещения, — напомнил он. — Хранилище.
— Ведите, — кивнул я.
Мы прошли через служебную дверь за стойками. Лестница вниз была узкой, каменной и крутой. Здесь стало ощутимо холоднее. Света взяла меня под руку.
— Жутковато тут, Игорь, — шепнула она. — Как в склепе.
— Деньги любят холод, — ответил я.
Внизу нас встретила Она.
Дверь хранилища. Круглая, стальная махина диаметром в два метра, с огромным штурвалом и сложными механизмами замков. Она была открыта, застыв, как пасть левиафана.
— Механизм, к сожалению, заклинило лет пять назад, — извиняющимся тоном сказал Аркадий. — Закрыть её нельзя.
— И не надо, — я провёл рукой по холодному металлу. Сталь была отличная. — Мы сделаем стеклянную перегородку внутри. И подсветку.
Мы вошли внутрь сейфа. Стены здесь были обшиты металлическими листами с сотнями ячеек. Некоторые были выломаны, некоторые зияли пустыми нутрами.
— И что тут будет? — спросил Печорин. — Склад картошки?
— Слишком много чести для картошки, — я огляделся. Воздух здесь был сухой и стерильный. — Здесь будет святая святых. Винный погреб и камера сухого вызревания мяса.
— Чего? — не понял риелтор.
— Мясо, Аркадий. Большие отрубы говядины на кости. Они будут висеть здесь, при температуре плюс один градус и влажности семьдесят процентов. Зреть. Набирать вкус. Ферментироваться.
Я посмотрел на ряды ячеек.
— Деньги любят тишину. И хорошее мясо тоже любит тишину и время. Представьте: гости спускаются сюда на экскурсию. Видят эти ряды бутылок, видят туши, которые стоят дороже, чем их автомобили. Это продаёт лучше любой рекламы.
Света смотрела на меня с восхищением, смешанным с лёгким испугом.
— Ты маньяк, Белославов, — выдохнула она. — Мясо в банковском сейфе… Дода будет в восторге. Это в его стиле.
— Главное, чтобы санэпидемстанция была в восторге, — буркнул Печорин. — Но это я беру на себя. Оформим как… «хранилище биологических образцов».
Риелтор громко кашлянул.
— Простите, господа… Я могу идти? Ключи я вам передал, документы у господина Печорина. Мне просто… нужно бежать. Ещё один показ на другом конце города.
Он врал. Никакого показа у него не было. Он просто хотел свалить отсюда как можно быстрее. Это место давило на него, как могильная плита.
— Конечно, Аркадий, — кивнул я. — Спасибо. Станислав, проводите его? И Свету заодно захватите.
— А ты? — насторожилась Света.
— Я побуду здесь ещё немного. Надо прочувствовать пространство. Послушать стены, так сказать.
— Слушать стены в подвале банка, где вешались люди… — Света покачала головой. — Ладно. Но если встретишь призрака, попроси у него рецепт старинного супа.
Они ушли. Шаги стихли где-то наверху. Хлопнула тяжёлая входная дверь. Я остался один.
Тишина здесь была плотной, ватной. Она давила на уши. Тусклый свет дежурной лампочки, которую включил риелтор, едва разгонял мрак.
— Выходи, — сказал я в пустоту. — Они ушли.
Из моего кармана, который я специально оставил приоткрытым, показался серый нос. Рат вылез, чихнул и брезгливо отряхнул усы.
— Ну и дыра, — проворчал он, спрыгивая на пол. — Пылища вековая. И холодно. У вас что, денег на нормальное помещение не хватило? Или ты решил нас заморозить?
— Это не дыра, это история, — ответил я, присаживаясь на корточки перед одной из вскрытых ячеек. — Чувствуешь что-нибудь?
Крыс замер. Он встал на задние лапы, поводил носом, словно ловил невидимый запах. Его чёрные глазки на секунду полыхнули слабым зелёным светом.
— Чувствую, — пропищал он уже без сарказма. — Странное место, шеф. Магии тут нет. Активной, я имею в виду. Никто не колдует, проклятий не висит.
— Тогда чего риелтор так трясся?
— Эхо, — Рат дёрнул хвостом. — Тут есть эхо. Очень старое и очень злое. Словно здесь кто-то… ненавидел. Сильно, до скрежета зубовного.
Он побежал вдоль стены, цокая коготками по металлу. Я шёл за ним, освещая путь фонариком телефона.
Крыс остановился в самом дальнем углу хранилища, где стоял поваленный стеллаж.
— Здесь, — пискнул он. — Здесь фонит сильнее всего.
Я подошёл, упёрся плечом в ржавый стеллаж и с усилием отодвинул его. Металл противно взвизгнул, царапая пол.
За стеллажом, на металлической обшивке стены, что-то было.
Я посветил ближе.
Это был не рисунок маркером и не краска. Кто-то выцарапал это прямо на стали. Глубоко, с яростью, возможно, ножом или каким-то магическим инструментом.
Символ.
Вилка и нож, скрещённые над чашей.
Герб «Гильдии Истинного Вкуса». Тот самый, что я видел на перстне у барона Воронкова. Только здесь он был другим.
Поверх благородного герба шла глубокая, рваная борозда. Крест-накрест. Кто-то пытался не просто нарисовать его, а уничтожить. Перечеркнуть. Стереть из памяти.
Я провёл пальцем по царапине. Края были острыми.
— Это Гильдия, — тихо сказал я.
— Они самые, — подтвердил Рат, обнюхивая стену. — Но запах… Игорь, это странно. Это запах не чужого человека. Это…
Он замолчал, глядя на меня.
— Договаривай.
— Это пахнет твоей кровью, — выдавил крыс. — Ну, не прямо твоей, а… родственной. Очень старый след, почти выветрился, но я чувствую. Тот, кто это царапал, был одной крови с тобой.
У меня по спине пробежал холодок, и дело было не в температуре подвала.
Отец.
Он был здесь. В этом банке. В этом самом сейфе.
В памяти всплыли обрывки рассказов Насти. Отец всегда был скрытным. У него были дела, о которых он не говорил дома. Дела, которые привели его к могиле и позору.
— Он ненавидел их, — прошептал я. — Он был одним из них, но он их ненавидел.
Я снова посмотрел на перечёркнутый герб. Это был не вандализм. Это был крик отчаяния. Или объявление войны.
— Значит, мы купили место преступления, — сказал я, выпрямляясь. — Или место сговора.
— Или штаб-квартиру, — добавил Рат. — Смотри ниже.
Я опустил луч фонарика. Под символом, почти у самого пола, были выбиты цифры. Мелко, едва заметно.
— Код? — предположил я.
— Или время, — фыркнул Рат. — Или координаты. Или цена за килограмм картошки, которую Печорин хотел тут хранить.
Я сфотографировал символ и цифры. Потом задвинул стеллаж обратно. Пусть пока будет тайной.
— Уходим, — скомандовал я. — Мне здесь не нравится. Но это хорошо.
— Что хорошего-то? — возмутился Рат, карабкаясь мне в карман.
— Злость, — ответил я, шагая к выходу из сейфа. — Стены пропитаны злостью. А злость — отличное топливо для работы. Мы переплавим эту ненависть в стейки, Рат. И подадим её этому городу с кровью.
Мы поднялись по лестнице. Тяжёлая дверь банка захлопнулась за нами, отрезая затхлый воздух прошлого.
На улице светило солнце, шумели машины, люди спешили по своим делам, не подозревая, что в центре их города скоро проснётся вулкан.
Я подошёл к Свете.
— Ну как? — спросила
