class="p1">— Проклятая лечебница?
— Так говорят.
— А вы?
Служанка посмотрела на дом.
— Я говорю, что пустые дома всегда звучат страшнее, чем жилые.
Элиана услышала в этом ответе больше мужества, чем уверенности.
Кучер выгрузил сундуки у ворот и явно не собирался задерживаться. Когда Элиана спросила, поможет ли он занести вещи внутрь, тот побледнел.
— Мне велено доставить, леди. Не входить.
— Разумеется.
Он уехал так быстро, будто за ним гналась сама башня.
Мира вздохнула.
— Начинается новая жизнь.
Элиана посмотрела на заросшую дорожку, на облупившиеся стены, на тёмные окна.
— Похожа на наказание.
— Иногда наказания оказываются дверью, госпожа.
— Вы сейчас пытаетесь меня утешить?
— Да. Плохо получается?
Элиана впервые тихо рассмеялась. Сухо, устало, почти без веселья, но всё же рассмеялась.
Они вошли вместе.
Внутри пахло пылью, холодным камнем и запертым временем. Холл был просторным, с высокой лестницей и стойкой, за которой когда-то, вероятно, принимали посетителей. На стенах висели потемневшие таблички. Несколько дверей вели в бывшие кабинеты и комнаты ожидания. Всё было закрыто тканями, покрыто серым налётом, забыто.
Но не разграблено.
Это удивило Элиану. Вещи стояли на местах: шкафы, столы, старые ширмы, полки с пустыми ящиками, скамьи у стен. Будто место закрыли быстро и запретили трогать. Не продали, не разобрали, не переоборудовали. Просто оставили гнить за решёткой.
— Здесь можно работать, — сказала она прежде, чем успела подумать.
Мира посмотрела на неё странно.
— Работать?
Элиана провела пальцами по стойке, оставив чистую линию в пыли.
— Если сюда приходили больные, значит, могут прийти снова.
— Госпожа, люди боятся этого места.
— Люди боятся, пока им есть куда идти.
Она сказала это и сама услышала в своих словах Лилию. Не герцогиню. Не отвергнутую жену. Врача, который слишком хорошо знал: когда ребёнку плохо, родители идут даже туда, куда вчера боялись смотреть.
Мира молча подняла один из сундуков за ручку.
— Тогда сначала найдём комнату, где вы сможете снять это платье, пока оно вас не задушило.
Спальня нашлась на втором этаже. Простая, холодная, но с целым окном и кроватью под серым покрывалом. Пока Мира занималась вещами, Элиана сняла тяжёлое парадное платье и переоделась в одно из тех, что ей “милостиво” оставили: тёмное, закрытое, без родовых серебряных узоров. В нём было легче дышать.
Когда служанка распутала её волосы, Элиана едва не застонала от облегчения. Кожа головы болела. Шея ныла от украшений, которых уже не было. На пальце, где до ночи было кольцо, осталась светлая полоска.
Она смотрела на неё долго.
Мира заметила.
— Не жалейте о нём.
— Я не жалею о кольце.
— Тогда о чём?
Элиана опустила руку.
— О женщине, которая ждала, что оно хоть что-то значит.
Мира замерла с гребнем в руках.
— Вы говорите так, будто это не вы.
Сердце Элианы пропустило удар.
Тишина стала опасной.
Она могла солгать. Сказать, что устала. Что ночь была тяжёлой. Что сама не понимает, какие слова выбирает. Но Мира смотрела на неё не как на служанка на госпожу. Как человек, который слишком много видел и слишком долго молчал.
Элиана выбрала часть правды.
— После сегодняшней ночи мне кажется, что я проснулась другой.
Мира медленно кивнула.
— Может, это и к лучшему.
И снова не стала задавать вопросов.
Это было ценнее любой клятвы.
Они спустились вниз уже ближе к полудню. Солнце пробивалось сквозь грязные окна, выхватывая из полумрака бывшую лечебницу кусками: стойку, полки, лестницу в башню, закрытую дверь в дальнем коридоре. Элиана шла по комнатам, прислушиваясь не только к дому, но и к чужой памяти.
Здесь ей было странно легче.
Дворец давил титулами. Этот дом давил тайнами. Но тайны хотя бы можно искать.
В одном из кабинетов они нашли шкаф с книгами. Часть переплётов рассохлась, часть была испорчена сыростью, но многие уцелели. Элиана провела пальцами по корешкам и почувствовала, как внутри поднимается жадное, почти болезненное возбуждение.
Записи. Наблюдения. Старые случаи. Детские болезни драконьей крови. Родовые печати.
Она доставала книги одну за другой, листала осторожно, пока не нашла толстую тетрадь без названия. На первой странице стоял знак Вейров, но ниже — другое имя, написанное тонким почерком.
Леди Илария Вейр.
Мать Каэля.
Элиана задержала дыхание.
— Мира.
Служанка подошла ближе.
— Что там?
— Записи первой леди.
Мира побледнела.
Элиана открыла дальше. Почерк был неровным, местами строки обрывались. Не дневник в обычном смысле. Наблюдения. Короткие заметки. Страх между строк.
“Ребёнок реагирует на северный знак.”
“Серебряные печати усиливают тень.”
“Нельзя подпускать к нему тех, кто носит чёрную чешую в кольце.”
Элиана почувствовала, как кровь отливает от лица.
Чёрная чешуя в кольце.
Подвеска Селесты. Фигурка. Знак на груди Каэля.
Она листнула дальше. Несколько страниц были вырваны. Грубо. Так, что у корешка остались клочья.
— Кто-то был здесь после закрытия, — сказала она.
Мира оглянулась на дверь.
— Госпожа, нам не стоит…
Снизу, из глубины дома, вдруг донёсся тихий звук.
Не скрип. Не стук ветки в окно.
Щелчок.
Будто где-то внизу сам собой повернулся старый замок.
Мира схватила Элиану за рукав.
— Вы слышали?
Элиана кивнула.
Разумная часть её хотела закрыть тетрадь, подняться наверх, дождаться дня, людей, хоть кого-то. Но другая часть — та, что всю ночь смотрела на знак на коже Каэля, — уже знала: ждать нельзя. В этом доме что-то хранили. Не просто старую мебель. Ответ.
Они нашли лестницу в подвал за кухней. Узкая, каменная, с холодными стенами. Мира несла лампу, и свет дрожал в её руке. Внизу пахло сыростью и железом, но не гнилью. Значит, помещение не было просто заброшенным. Его закрывали. Берегли. Или прятали.
Подвал оказался длинным коридором с несколькими дверями. На первых висели пустые таблички. За одной — полки с покрытыми тканью ящиками. За другой — старые кушетки и сломанные ширмы. За третьей — пустота.
А в самом конце была дверь.
Чёрная. Узкая. С металлическими полосами и тусклым знаком Вейров в центре.
Элиана подошла ближе, и лампа в руке Миры дрогнула так сильно, что свет прыгнул по стенам.
На двери была табличка.
Не старая выцветшая табличка, как наверху. Эта выглядела новее. Её протирали. Может быть, не часто, но протирали.
На тёмной пластине серебряными буквами было выведено:
“Каэль Арман Вейр”.
Элиана стояла перед дверью, не в силах пошевелиться.
Имя мальчика.
В подвале старой лечебницы, закрытой после смерти его матери.
Мира прошептала:
— Этой двери раньше не было.
Элиана медленно подняла руку и коснулась холодного металла. Под пальцами знак Вейров едва заметно дрогнул, будто узнал её.
За дверью что-то тихо отозвалось.
Не голосом.
Слабым детским всхлипом.
