понимал, кого нужно ненавидеть.
Она хотела читать дальше, но снизу, где-то за спиной, в доме раздался глухой стук.
Мира вздрогнула.
— Кто это?
Стук повторился. Теперь уже явно сверху. Входная дверь.
Элиана закрыла тетрадь.
На мгновение ей захотелось спрятать её под платье, как украденное. Но это была её лечебница теперь. Её дом — пусть подаренный как ссылка, пусть проклятый, пусть полный чужих секретов. И если здесь есть ответы о Каэле, она больше не позволит никому вынести их в тишине.
— Возьмите тетрадь, — сказала она Мире. — Спрячьте наверху. Туда, где управляющие Вейров не станут заглядывать первыми.
— А дверь?
Элиана посмотрела на мерцающий детский контур. Тот уже почти растворился. Плач стихал. Комната снова становилась просто комнатой — пыльной, страшной и слишком нежной для подвала.
— Закроем. Но вернёмся.
Когда они поднялись наверх, стук стал настойчивее.
Мира спрятала тетрадь под сложенными полотнами в старом шкафу, а Элиана прошла к входу. На пороге стояла женщина в выцветшем платке. Рядом с ней — мальчик лет трёх или четырёх, закутанный в старое одеяло, с покрасневшим от плача лицом. Женщина прижимала его к себе так крепко, будто боялась, что дом вытянет ребёнка из рук.
Увидев Элиану, она отступила.
— Простите, леди. Я… мне сказали, тут снова кто-то есть. Я не знала, что это правда.
— Что с ребёнком? — спросила Элиана.
Женщина испуганно моргнула. Наверное, ждала, что её прогонят за наглость.
— Он всю ночь горел. Кричал. Я носила к городскому лекарю, но он сказал, что без платы смотреть не будет. А потом соседка сказала… — женщина запнулась, глядя на холл за спиной Элианы. — Сказала, что старая башня открылась. Я не хотела приходить. Все говорят, тут плохо.
Элиана посмотрела на мальчика.
Ребёнок был измучен, но не без сознания. Он уткнулся лицом в плечо матери и тихо хныкал, больше от усталости и страха, чем от боли. На его шее висел дешёвый защитный шнурок с мутным камешком, который едва заметно мерцал неприятным серым светом.
Элиана не стала делать выводов вслух. Сначала — не пугать мать.
— Как вас зовут?
— Тая.
— Заходите, Тая. Только без страха. Дом старый, но он не кусается.
Женщина недоверчиво посмотрела на неё, потом на сына. Выбор был виден на её лице: страх перед проклятым домом или страх за ребёнка. Победил второй.
В холле ещё не было чисто. Пыль лежала на стойке, под ногами скрипел мусор, в углу стояли сундуки Элианы. Но для первой помощи человеку не всегда нужен идеальный кабинет. Нужны руки, внимание и место, где его не стыдят за бедность.
— Мира, откройте ставни в той комнате, где меньше пыли. И принесите чистую ткань из нашего сундука.
Мира исчезла без лишних вопросов.
Тая стояла, не решаясь пройти дальше.
— Леди, у меня почти ничего нет. Я могу принести хлеб. Завтра. Или дрова, когда муж вернётся с пристани.
— Сначала ребёнок, потом дрова.
Женщина смотрела так, будто не понимала языка.
Элиана мягко провела их в бывший приёмный кабинет. Комната была холодной, но светлой. Мира уже отодвинула тяжёлую ткань с окна, и мутное дневное солнце легло на старый стол. Элиана попросила Таю посадить мальчика, не отнимая его резко от себя. Ребёнок сначала испугался, но, когда Элиана заговорила с ним тихо и просто, перестал отворачиваться.
Она не делала ничего чудесного. Не светила магией. Не произносила великих слов. Просто смотрела, слушала, задавала матери короткие вопросы, убирала лишнее, успокаивала. Когда коснулась дешёвого шнурка на шее мальчика, тот дёрнулся и заплакал громче.
— Где вы это взяли? — спросила она.
Тая побледнела.
— На рынке. Сказали, от сглаза. После него он будто спокойнее должен был стать.
Элиана встретилась взглядом с Мирой.
Слишком много вещей в этом мире называли защитой.
— Можно я сниму? — спросила она у мальчика, не у матери.
Он всхлипнул и спрятался в одеяло.
— Он боится чужих, — виновато сказала Тая.
— Я тоже сегодня боюсь чужих, — спокойно ответила Элиана. — Так что мы с ним почти договорились.
Мира тихо фыркнула у окна, но быстро сделала вид, что кашлянула.
Мальчик выглянул одним глазом.
— Больно не будет? — спросил он.
— Не должно. Но если станет неприятно, ты скажешь, и я остановлюсь.
Он подумал, серьёзно, по-детски сосредоточенно, потом кивнул.
Элиана сняла шнурок. Серое мерцание сразу потухло. Мальчик не исцелился чудом, не вскочил здоровым, но его плечи чуть опустились, а плач стал тише. Тая смотрела на это с открытым ртом.
— Он… он не кричит.
— Ему и так было страшно. А эта вещь, возможно, пугала ещё сильнее.
— Но продавец сказал…
— Продавцы часто говорят то, что помогает продать.
Тая вдруг заплакала. Тихо, беззвучно, так, будто стыдилась слёз сильнее бедности.
— Я хотела как лучше.
Элиана на мгновение увидела перед собой не просто женщину с окраины. Она увидела всех взрослых из детской Каэля — только без титулов, без серебряных печатей, без старейшин. Все они хотели “как лучше”. И именно этими словами иногда закрывали ребёнку рот, когда ему было больно.
— Я знаю, — сказала она. — Вы пришли. Это уже правильно.
Тая ушла через час, прижимая к себе уставшего, но спокойного мальчика. Оставила на стойке два маленьких яблока и так низко поклонилась, что Элиане стало неловко.
— Не надо так, — сказала она.
— Надо, леди. Вы не выгнали.
Когда дверь закрылась, Мира долго смотрела на яблоки.
— Первые деньги нашей лечебницы.
— Это не деньги.
— Для неё — больше.
Элиана взяла одно яблоко, покрутила в руке. Маленькое, с пятном на боку, совсем не похожее на дворцовую щедрость. И почему-то именно оно сделало дом чуть менее мёртвым.
— Нужно убрать холл, — сказала она. — Если придёт ещё кто-то, пусть не думают, что мы сами боимся здесь находиться.
Мира подняла брови.
— “Мы”?
— Вы же сами решили ехать со мной.
— Решила, — вздохнула служанка. — Только не думала, что в первый день вы откроете проклятую дверь в подвале, примете ребёнка и объявите войну пыли.
— Пыль хотя бы не улыбается, как Селеста.
Мира впервые рассмеялась по-настоящему.
Они работали до вечера.
Не героически. Не красиво. Обыкновенно. Отмывали стойку. Выносили сгнившие ткани. Открывали окна там, где рамы ещё держались. Отделяли целые вещи от бесполезных. Мира нашла в кладовой старое ведро, две щётки и ругалась на дом так тихо и обстоятельно, будто боялась обидеть только самые злые углы.
Элиана с каждым часом всё больше чувствовала тело. Болели плечи, спина, ладони, непривычные к такой работе. Но эта боль была лучше дворцовой. Она принадлежала ей. Не корсету, не унижению, не чужим взглядам. Её собственным
