зла, а иногда и нет. Впрочем, обе эти дороги протоптаны не чем иным, как рефлексией, которую Шеллинг назвал «болезнью человеческого духа». Из перспективы же Абсолюта ясно – истина посередине. Да, конструкция ненадежна. Но даже этой конструкции могло бы и не быть. И все же тема зла слишком фундаментальна для темы Абсолюта, чтобы зачитаться и проехать ее, как проезжают станцию.
Тема зла в философии всегда была связана с вопросом о совершенстве. Пусть этот вопрос пока останется в контексте метрополитена. На первый взгляд может показаться, что доверить себя природе словно бы немного проще, чем метро. Природа, самодостаточная и гармоничная, словно продукт совершенства, зла в ней нет, ей можно доверять. Все в ней хоть и находится в борьбе, но стремится к равновесию. Кроме того, не к природе ли мы уходим из города – продукта человеческого несовершенства? Чем бы он был иначе, если тело было бы крепче и сильнее? Тогда не прокладывали бы сети электричества, не закрывали бы крепко окна.
Природа и правда в определенном смысле успокаивает и освобождает. Когда она – с нашей точки зрения – находится в гармонии и равновесии, мы с радостью обнаруживаем, что природе ничего не должны; в этом она выше, совершеннее, добрее. Дерево под моим окном прекрасно справится само, главное – его не трогать. А вот эскалатор требует техобслуживания, и даже в нем всегда нужно быть начеку, чтобы не совершить какую-нибудь ошибку. Я остаюсь в рамках этого разделения потому, что на самом деле город указывает на любое возможное произведение человека. Из этой перспективы будет проще увидеть, что зло, произведенное человеком, и зло, которое мы бы приписали природе, даже воспринимаются по-разному.
В книге «Зло в философии модерна» Сьюзан Ниман не только открывает текст указанием на неразрывную связь идеи зла с идеей доверия миру, но и в качестве первых примеров приводит эти диаметрально противоположенные «природы» зла: в 1755 году землетрясение уничтожило Лиссабон, в связи с чем интеллектуалы разделились на два лагеря. На тех, кто считал, что порядок природы просто пока не удалось просчитать, но в будущем мы будем знать больше, а значит, предскажем землетрясения. Иначе говоря, зла в природе нет, есть недостаток знания. И на тех, кто вновь поднял вопрос о теодицее: как же Бог мог сотворить мир, где порядок природы может быть так жесток к человеку? Сьюзан отмечает, что в отношении другого зла, явно не природного, – Аушвица – вопрос так не поставили: «Аушвиц, напротив, вызывал относительную сдержанность»[63]. Столкнуть эти примеры, точнее парадигмы зла, – это действительно очень продуктивный ход. Ведь все оцепенение от Аушвица в конечном счете упирается в то, что разум должен был защитить нас от зла. Если, конечно, только не оказалось, что всеми к тому времени забытый философ Фридрих Шеллинг не прав – разум есть точно такой же продукт природы, как и тело.
——
Доверие к миру – это счастье. Недоверие и страх – «первый знак несчастливой жизни». Если мы не доверяем миру, это значит только то, что в его структуре мы так или иначе подразумеваем зло, как бы мы его при этом ни обозначили. Римский император Марк Аврелий так об этом сказал: «Поступать во всем, говорить и думать как человек, готовый уже уйти из жизни. Уйти от людей не страшно, если есть боги, потому что во зло они тебя не ввергнут»[64].
Только вот во времена Аврелия боги были не чем иным, как обозначением сил природы. И в этом смысле в самой природе, целостной и динамичной, никакого зла нет; есть только противоборствующие силы, которые в своей борьбе стремятся к равновесию. А зло? Зло – это то, пишет Аврелий, что несообразно природе: «Срок человеческой жизни – точка; естество – текуче; ощущения – темны, соединение целого тела – тленно; душа – волчок, судьба – непостижима <..>, жизнь – война <..>. Что может сопутствовать нам? Одно и единственное – философия. Она в том, чтобы беречь от глумления и ран живущего внутри гения, того, который сильнее наслаждения и боли, ничего не делает случайно, лживо и притворно <..>, который принимает, что случается или уделено, ибо оно идет в целом оттуда же, откуда он сам; который, наконец, ожидает смерти в кротости разумения, видя в ней не что иное, как распад первостихий, из которых составляется всякое живое существо. Ведь если для самих первостихий ничего страшного в том, чтобы вечно превращаться во что-то другое, почему тогда нам коситься на превращение и распад всего? Ведь сообразно природе это, а что по природе – не зло»[65].
Еще у Аврелия философия – это дистанция по отношению к миру. Но не пространственная, а дистанция ума. Способность видеть мир как целое, но и как совокупность разных на него перспектив, которые образуются от столкновения сил, от борьбы и начинаются с того момента, как Прометей украл божественный огонь. Аврелий настаивает: разум – это то, что делает возможным мир как целое. Именно в этом смысле разум управляет миром, и именно поэтому у разума «нет никакой причины творить зло, потому что в нем нет зла»[66]. Древние стоики, таким образом, твердо верили в то, что позже философия назовет Абсолютом. В природе нет зла – только противоборствующие силы. Разум – не внешний природе, а ее руководящий принцип. То, что для природы внешне и образует «надприродные» структуры, к разуму не имеет прямого отношения. Это как раз таки рассудочные искусства, механика, то, что досталось нам от Прометея.
——
Увидеть, что имеет в виду стоик, из привычной и повседневной перспективы трудно. Человек упорно не понимает, что «благо или несчастье» на самом деле мыслятся нами в отношении «приятного» или «неприятного», «удовольствия» или «страдания». Именно эта естественная связь нашей чувственности с добром и злом заставляет нас все время предполагать, что зло находится в объекте. На самом же деле, говорит Кант, доброе и злое «всегда означают отношение к воле, поскольку она определяется законом разума»; воля же по своей природе «есть способность делать для себя правило разума побудительной причиной поступка <..>. Доброе или злое, следовательно, относятся, собственно, к поступкам, а не к состоянию лица»[67].
А ведь именно состояния мы обычно считаем добрыми или злыми. Кант приводит в этой связи великолепный пример: «Можно, конечно, посмеяться над стоиком, который в минуту нестерпимых подагрических болей кричит[68]: “Боль, ты можешь мучить меня еще больше, но я никогда не признаю,
