самоопределением» человека, – того самого разума (
Vernunft) и нашей способности начинать новую причинно-следственную связь. Метафорически говоря, надежда – не термометр, указывающий на конкретную температуру (это как раз оптимизм), а компас, общий принцип ориентации.
Компас – это то, что направляет и организует. Согласно Канту, разум – моральный компас человека. Поэтому он также называет его «высшей познавательной способностью»[46] и показывает, что все многообразие фактов и знаний о мире, которые производит наш рассудок, может быть систематизировано только с помощью некоторого принципа, который по определению стоит выше любой фактичности.
Две эти способности человека – мыслить и приводить мысли в порядок – есть наш способ жизни и ориентации в мире. Помешать порядку и движению к благу стремятся эмоции и аффекты. Они тоже проявления природы. Эмоции и аффекты все время пытаются захватить руководящий пост, сбить компас и заступить на место разума. Все мировое зло в рамках такого объяснения можно представить как аффекты людей (войны) или аффекты природы (природные катастрофы). Гегель добавит: все значительное и меняющее ход истории трагично и происходит от «страсти», а «страницы счастья являются в истории пустыми листами»[47].
Но в самом по себе аффекте нет ничего плохого. Милосердие и трепет – это тоже аффекты. Кант лишь предлагает нам разорвать наивное тождество «оптимизм – надежда» и обращает внимание на то, что задача человека как мыслящего существа – следить за тем, что́ стоит за его действием, аффект или разум, то есть все время крепко держать надежду за руку, пока «голова еще цела».
Книги
– Прости, – сказала я, утирая слезы, – ведь мы могли не рыдать, а заниматься любовью. Или что-то вместе читать.
– Что ты, Аня. Разве плакать вместе – это не лучше, чем заниматься любовью? Знаешь, это ведь может быть даже лучше, чем читать.
Город Уфа стоит на реке Белой. Книжный магазин «Белая река» встречался мне по пути из школы домой, когда я шла более длинным маршрутом. Если я заходила внутрь, а зимой это случалось почти каждый день, пара километров растягивалась до вечера. В «Белой реке» было целых два этажа и даже отдел с нотами.
Когда стало ясно, что хорошей балерины из меня не получится – я была как минимум слишком высокая, – а в плохие и маленькие баскетболистки меня не берут, я решила, что буду работать продавщицей в «Белой реке». Учитывая, что ассортимент обновлялся два раза в месяц, в этой перспективе ужились и фундаментальное спокойствие от предчувствия размеренного ритма, и некоторая интрига – скучно мне там не будет никогда.
Детская мечта утекла по Белой реке как-то сама собой. Было решено поступать на режиссера. Тоже ничего не получилось, и я теперь не люблю кино. Интересно, связано ли то, что я уже намного меньше люблю читать книги, с тем, что я когда-то не стала продавщицей в книжном?
Почти все мои друзья много и охотно читают. Еще более охотно они ходят в книжные магазины. Наше в этом несовпадение, по всей видимости, все же связано не с несостоявшейся карьерой, а с тем, что, когда я и сама начала писать, у книг в книжном магазине обнаружилось любопытное свойство. Они словно наваливаются на тебя своим многообразием и вгоняют в чувство вины. Главным образом потому, что в книжных магазинах кажется, что книг больше, чем на самом деле (ведь всегда есть несколько экземпляров одного и того же издания). При этом есть и ясное осознание того, что в самом магазине их ничтожно мало по сравнению с тем, сколько их всего.
Философские отделы обычно довольно скромные и предлагают прочитать какой-нибудь не самый лучший перевод Ницше и что-нибудь из Платона. Иногда на полках оказывается и рандомный перевод иностранного современного автора. Его обычно и берут, но никогда не открывают. В отделах же криминальных, литературных и поэтических все овеяно сомнениями: точно ли я перешагну дальше третьей страницы? Будет ли в этом тексте что-то более интересное, чем если бы я просто смотрела в потолок и думала об Абсолюте? Несколько больше энтузиазма я испытываю только в отделе нот и учебников. Тут все совершенно ясно: если сыграть музыкальное произведение, выучить несколько предложений на иврите или же разобраться в том, как устроена теория относительности, что-то в твоем мире точно изменится. Это точно не скучно.
Когда я недолгое время преподавала философию в школе, в какой-то момент пришло время читать кантовскую «Критику чистого разума». Этот, как иногда говорят, «самый плохо написанный текст в истории философии» страшно давать как студентам философии, так и детям. Взрослые уже привыкли, что важное может быть трудным, долгим и мучительным. Что лекарство, которое помогает лучше всего, – горькое и противное. У детей – и в этом они всегда философы – всегда есть надежда, что то, что изменит мир, может быть не таким уж сложным и мучительным.
——
– Скажите, – начала я несколько издалека, – вот перед вами обложка книги, а на ней написано: «Критика чистого разума». Что вы могли бы заранее сказать на основе одного только названия? Ну или скажите, в каком отделе книжного магазина эта книга могла бы стоять?
– Сложно сказать, но точно не в отделе детективов, – сказал белокурый Глеб, которому я по сей день обязана одной из своих главных философских методологических догадок.
– Да почему же…
——
А произошло в «Критике чистого разума» вот что: «На долю человеческого разума в одном из видов его познания выпала странная судьба: его осаждают вопросы, от которых он не может уклониться, так как они навязаны ему его собственной природой; но в то же время он не может ответить на них, так как они превосходят все его возможности»[48].
Для XVIII века эта интрига была не менее животрепещущей, чем вопрос, занимавший нас несколько десятилетий назад: «Кто убил Лору Палмер?» С человеческим разумом, то есть с разумом каждого из нас, случилась неприятность: он в ловушке. Как освободить разум? Как помочь ему разобраться в его жизни и изменить свою судьбу? Читать этот текст Канта вполне можно так, как мы читали бы психологический триллер. На более чем пятистах страницах Кант пытается распутать это сложное дело. Ситуация осложняется и тем, что тот, кто распутывает, совпадает с тем, кого распутывают. В этом смысле кантовский текст еще и интерактивный психологический триллер, ведь «человеческий разум» – это и каждый из нас, тот, кто открыл текст.
Но правда ли, что книга – основной инструмент философа? Греческие философы, ряд
