Например, идеи справедливости, мира, успеха – все они, приходя в мир, сталкиваются с чем-то уже случившимся, «свободная материя», которой, согласно Платону, располагал один лишь Демиург при сотворении мира, уже «занята».
За всю историю философии никакой более фундаментальной – и вместе с тем проблематичной – догадки не сделал ни один человек. Говорили даже, что вся философия является лишь комментарием к Платону[33]. При этом мир идей – самый большой парадокс. Его нет в той реальности, где мы сидим на диванах, но без допущения мира идей нет никакой возможности объяснить как возникновение человека и дивана, так и человеческую способность сидя на диване от него отдалиться в размышления – в мир идей.
Мир вещей – то есть то, что есть, – мы критикуем ежедневно. Диваны продавливаются и раздираются котами, цены стремительно растут, а справедливость наталкивается на материальные аспекты мира, и почему она так и не пришла к нам, а застряла на границе между миром идей и миром вещей – непонятно. Мир идей же критикуют редко – обычно, если человек туда попал, он полностью им захвачен и, как правило, сфокусирован на какой-то конкретной идее, которую собирается протащить обратно в мир вещей. Но философы занимаются этим профессионально. Во-первых, они могут перевозить не по одной идее, а сразу несколько, во-вторых, так как в мире идей они дома, то на правах граждан им разрешена самая острая критика и голосование.
Первый известный критик был современником самого Платона. Аристотелю, по всей видимости, очень не понравилась эмиграционная политика мира идей. На каком это основании, спрашивает он, Платон вообще установил его независимость? Мира вещей – и того, что уже случилось, – вполне достаточно, чтобы хорошо в нем устроиться. Нужно только найти причины внешних вещей в других внешних вещах. Причина дома – его архитектор и строители. Причина головной боли – недостаток сна. Причина справедливости – установление обговоренного порядка на основании потребностей граждан. Не надо ездить далеко – у нас самих все есть. Философы, которые работают сегодня в университетах, ждут от студента, что на вопрос о критике Платона Аристотелем он ответит примерно следующее: Аристотель указал, что если вещи материальны, а идеи, напротив, нематериальны, то как между ними возможна связь? Значит, нет никаких идей и причина бытия вещей запрятана где-то в самих вещах. Комментарии к этому продолжают писать и сегодня.
Иронично только, что главный термин, без которого весь этот разговор сегодня бы развалился, – «метафизика» – в итоге оказался связан с «идеалистом» Платоном, а не с «материалистом» Аристотелем. Хотя термин принадлежит и не самому Аристотелю, а его комментатору, который, когда сортировал его сочинения, не мог сообразить, куда отнести те тексты, которые не о природе, но и не о политике или риторике, а о «причинах». Для всех сочинений, где обсуждалось то, что так или иначе выходит за пределы мира вещей, он выдумал термин – «метафизика» (вне/после физики).
– А много ли в мире есть того, что вне и после физики?
– Да в общем-то всё.
Природа3
Пусть римский император Аврелий никогда не толкался на московском эскалаторе, но его слова сегодня были бы как нельзя кстати. Можно было бы даже зачитывать их по громкоговорителю: «Поутру следует сказать себе: сегодня мне придется столкнуться с людьми навязчивыми, неблагодарными, заносчивыми, коварными, завистливыми, неуживчивыми. Эти свойства проистекают от незнания ими добра и зла. Я же, познавший прекрасную природу добра и постыдную – зла, понимаю и природу тех, кто заблуждается. Они мне родственны не по крови и происхождению, а по божественному соизволению и разуму. Я защищен знанием от их зла. Они не могут вовлечь меня во что-либо постыдное. Но нельзя гневаться и ненавидеть тех, кто мне родственен. Мы созданы для совместной деятельности, как ноги и руки, веки, верхняя и нижняя челюсти. Поэтому противодействовать друг другу противно природе; а досадовать и чуждаться таких людей и значит им противодействовать»[34].
Древние еще не нагромоздили в мире столько структур, потому им легче было довериться природе. Они хорошо ее чувствовали – между природой и человеком еще не было столько всего. Структуры появились, а стремление быть с природой осталось. Мы открываем книгу о том, «как быть стоиком»[35], – что-то из популярной психологии – и там читаем, что нужно «довериться потоку и моменту», то есть, как сказал бы стоик, природе. В итоге вместо того, чтобы оказаться в моменте, мы оказываемся скорее в смущении. Какой еще природе? Где она? Вокруг город, дороги. Более того, чувство природы нужно в себе очень сильно подавить, чтобы решиться каждое утро заходить в летящий под землей вагон метро. Как иначе ему довериться? Природа стоиков тоже опасна. Но в ней мы все же видим совершенство. А эскалаторы, пусть и хорошо работающие и нужные, мы сотворили не по причине своего совершенства, а ровно наоборот.
Но чем больше человек думает о природе, тем больше он от нее отдаляется. В «Идеях к философии природы» у Шеллинга читаем: «Как только человек полагает самого себя в противоречии с внешним миром, сделан первый шаг к философии. С этим разделением впервые начинается рефлексия; отныне он разделяет то, что природа навсегда объединила»[36]. Рефлексия, то есть размышление, уводит нас от природы, нарушает ее установленную высшей силой гармонию, прерывает ее движение, которое не знает «ни мгновения сладких снов».
Только кажется, что Шеллингу поверить еще сложнее, чем самоучителю по стоицизму. Разве гармония и спокойствие обретается не в мышлении? Разве не мысли должны привести в порядок тот наш внутренний и внешний хаос? Однако тут имеется в виду то, что мышление возможно только в понятиях, то есть словах. Задача слова – ухватить и удержать. Задача природы – бежать дальше. Малейшая остановка в живом организме – смерть.
——
И все же природа иногда может быть очень страшной. Не всякий стоик выдержал бы надолго остаться с ней один на один. Поэтому древние начали строить города. Сначала – античный полис – деликатный, словно бы и сам прирученная и успокоенная природа. Несколько позже римляне будут строить города «крестообразно» – вот звучат первые претензии к природе. Крест – знак экспансии, набега, расширения.
Наблюдая крушение городов Римской империи, Блаженный Августин (354–430) пишет «Исповедь». И по сей день это идеальный пример научной работы: введение, цели, задачи, анализ, заключение, актуальность. Метод – вопрошание. Он все время смиренно спрашивает у Бога: «Как же создал Ты небо и землю, каким орудием пользовался в такой великой работе?
