он вдруг представил, что за ним откуда-то пристально наблюдает его незнакомка. Если она почует в нём жалкого труса, то вряд ли оценит. Поэтому Спицын неожиданно для себя стал очень храбрым, хотя страшно боялся умереть.
Всполох молнии на миг осветил силуэт высокой стены мира Брюллова. Прижав ребенка к груди, в кровь расцарапываясь острыми иглами, Спицын взобрался на старую акацию и спрыгнул на стену. Что делать дальше, он не очень себе представлял.
Но вулкан всё решил за него.
…Толчок был такой силы, что Спицына сдуло со стены как воробьиную пушинку. Он перелетел через пропасть зала номер 4 и вместе с мальчиком исчез за стеной очередного, не изведанного им мира…
…Бууууултых!
Темно, холодно и весьма солоновато. Вода. Много воды. Я в море что ли, подумал Спицын. А где ребё…
Буль.
…А, вот он. Спицын пошарил в воде руками и поймал маленькую ногу. Притянул к себе, разглядел в тёмной воде маленькую кудрявую голову. Ага, точно он. Ну, теперь бы подышать. Мимо них опускалось на дно что-то большое и тёмное. Но Спицын этого не заметил — загребая руками, он смотрел вверх, на продирающийся сквозь морскую толщ свет.
Солнце было не таким, как в его мире. Не теплое и ленивое. Оно было… тревожным. Пряча голову за пролетающие мимо хлопья туч, оно пугливо наблюдало за тем, что происходило внизу.
Вынырнувший Спицын жадно откусил кусок воздуха, мальчик в его руках закашлялся и шумно вдохнул. Но океан решил, что этого хватит, и снова накрыл их сине-зелёной водой. Что ж мне в Шишикине-то не сиделось, подумал Спицын. Но тут же отогнал эту мысль. А то вдруг Неизвестная её когда-нибудь прочтёт.
Снова воздух. Подышать и осмотреться. Проверить малька — ага, жив. Дрожит, мокр, но жив. Спицын отчаянно погрёб свободной рукой, совершенно без понятия, куда. Рука больно ударилась о что-то твёрдое. И до боли знакомое.
Это была сосна. Сосна-мачта.
— А тебе что дома не рослось? — Вслух спросил Спицын. Но сосна не ответила. Спицын обхватил её рукой и прислонил к ней мальчика. Трусливое солнце выглянуло из-за тучи, и Спицын увидел, что он не единственный, кто ухватился за спасительную мачту. Невдалеке в неё вцепился старый моряк. Ещё четверо сидели верхом на рее.
— Где я? — спросил Спицын у соседа по сосне.
— Добро пожаловать в Айвазовского, сынок! — Ответил моряк, подмигнул и улыбнулся побитым цингою ртом. Ему, блин, было весело. «Отсыпал бы ты немного своего безумства, мужик» — подумал Спицын.
— Всё, робяты! Амба. Девятый идёт!! — Проорал моряк на рее.
Водяная гора заслонила солнце. Ощерилась пенистой пастью, облизнулась гребневым языком. Спицын набрал полные лёгкие воздуха, мальчик, увидев это, последовал его примеру. Волна бросилась на людей.
Что было дальше, Спицын помнил не очень хорошо. Перед его глазами пролетели солнце, миллионы пузырей, тьма воды, снова солнце, искажённое хохотом лицо старого моряка, мачта, чайка, вода, солнце… Последнее, что он увидел — это огромную стену мира Айвазовского, приближающуюся к Спицыну с огромной скоростью. Потом волна ударила о стену, и Спицына подбросило куда-то вверх, к тёмному шару «Солнца», спящего на огромном крюке…
— Вы откуда здесь, мужчина?
Грудной женский голос пытался прорваться сквозь тьму, возвращая Спицына в сознание. Он открыл глаза — мальчик лежал на его груди, вцепившись маленькими ручками в то, что когда-то было спицынской рубахой. Живуч. Живуч, как детство, подумал Спицын. Он попробовал приподняться, схватившись за обод колеса, о которое, вероятно, он и ударился головой. Огляделся. Он лежал посредине большого проспекта, по которому сновали конки и дилижансы. Зябкая дымка придавала величественным зданиям какой-то холодной, но притягательной сказочности.
— Мужчина, я к вам обращаюсь!
Спицын глянул вверх. Из открытого экипажа на него смотрела она. Женщина-солнце. Та, к которой он шёл. Та, которую он любил.
— Я Спицын. Из Шишкина.
— Шишкин… Шишкин… Аааа, понятно. Сосёнки-медвежатки-пшеничка?
— Рожь. Там рожь растёт. Много-много ржи. Куда ни плюнь.
— И что вы делаете в мире Крамского? — Уточнила Неизвестная.
— Я к вам шёл. Вы появились на солнце. Я подумал, что это знак.
— Аххха- ха-ха-ха! Это не знак. Моё лицо, наверное, отразилось на большом стеклянном шаре, висящем на крюке. Когда меня несли из реставрации. Почему вы мокрый?
— Я из океана только что. Некоторым образом.
— А борода почему обуглена?
— Это от вулкана.
Надменность во взгляде Неизвестной уступила место любопытству, отчего густые смоляные брови подпрыгнули вверх.
— О-о-о, вы счастливчик. Видеть буйство стихий… Это так романтично…
— Ни *** там романтичного нет. Ужас и Сталинград. И ещё ощущение полной беспомощности. Мерзкое, потому что так оно и есть. Вот и всё.
Надменность тут же вернулась на место.
— Фи. Низкий Шишкинский грубиян. Брысь в свою рожь.
— Я думал, мы куда-нибудь сходим. В парк там или на речку.
— Ха! Скоро придут великаны — мне нужно работать. Всё, кыш отсюда. Кыш-кыш!
— Ой-ой, не очень-то и хотелось. — Пробурчал Спицын, тяжело вставая. — Пойдём, пацан. Я не грубиян. Я хороший человек. Щас украду нам еды, каких-нибудь шмоток…
Дальнейший план Спицына Неизвестная не слышала — он медленно удалялся, приобняв мальчика за плечо. Неизвестная посмотрела на часы бурой башни Городской Думы. Без двух десять. Скоро появятся первые великаны. Неизвестная поправила перо на черной бархатной шляпке, засунула озябшие ладони в муфту и приосанилась. Через две минуты она вновь будет ослеплять великанов своей красотой, а они её — вспышками холодного света. Ею опять будут восхищаться. И проходить дальше… Уходить прочь, к другим, оставив её одну. Совершенно одну. Никто так и не преодолеет тысячу страшных, непонятных миров, чтобы стать частью её мира. Никто кроме…
— Эй! Ты!..Вы…! С сыном..! Шишкинскиииииий!
— Это не мой сын. — Ответил Спицын, не оборачиваясь. — Его мамашу вулкан убил. Вот я его и того… Забрал.
«Как мило» — подумала Неизвестная. Можно было, конечно, сказать это и вслух. Но приличные неизвестные дамы не сдаются сразу и в лоб.
— Вы думаете, спасли ребёнка и всё? Миссия закончена? Посмотрите на него — он посинел и весь дрожит! Его надо срочно показать Сергей Сергеичу!
— Я не знаю никакого Сергей Сергеича.
— Вы не знаете Боткина? Это лучший эскулап мира Крамского! Марш в экипаж! Господи, ну что вы тащитесь раненой улиткою?! Трогай, Прохор!..
…И они понеслись по зябкому Невскому, под храп лошадей и крики торговцев, под утробный стон далёкого фабричного гудка, прочь от высокой деревянной стены этого мира. Они не слышали, как ошеломлённые великаны носились по пропасти, причитая о вандализме и непоправимом ущербе и желая великану с надписью «ЧОП» гореть в аду строгого режима. Всплескивая руками, они таращились
