человека, только прибывшего в командировку.
«Олух! — окликнул его первый-первый. — Возьми сдачу. Обратно нечем будет доехать. Посмотри, сколько на счетчике…»
"Уже поздно", — ответил Сидалковский-второй.
Таксист поблагодарил его улыбкой бухгалтера-экономиста и исчез за поворотом, как спринтер.
— Вы что, банкир? — третий вечер заговорила Тамара голосом суфлера из районного Дома культуры.
— Я Нобель, умноженный на Креза, — ответил Сидалковский и повел ее под старую и одинокую липу…
Над лавочкой, на которой они устроились, висел черный металлический абажур, похожий на дамскую шляпку. Там, где когда-то был патрон для лампочки Эдисона, светилось небо, с которого Сидалковский не мог подарить Тамаре ни луны, ни звезд.
— Украинская ночь с видом на Борщаговку, — смотрел он на небо и высотные клюквы краны на его фоне и бросал фразы, словно вслух читал титры во время демонстрации фильма. — Я вам, Тамар, буду сегодня дарить параллели и меридианы, поскольку звезд над собой не вижу. Но при условии: в обмен на поцелуи.
Тамара, возможно, учала, как студентка перед экзаменатором, которая, однако, была уверена, что компенсирует отсутствие знаний своими внешними данными.
В окне общежития загорелся свет.
— Кого-то потянуло на воду, — сказал Сидалковский, — чтобы погасить жар пережженного желудка.
— Вы судите по себе? — осмелела Тамара.
Сидалковский прижал ее и сказал:
— Такое селевые. Ему нужен свет, а нам наоборот — тьма.
Он взял Тамару за состояние, которое нащупывалось так же тяжело, как ребро Адама. Где-то там, очевидно, у нее находился рычажок или выключатель, потому что Тамара при первом прикосновении закрывала глаза и открывала губы, как матеола лепестка. Тусклый свет удаленного окна осветил разок зубов цвета асбестово-белого коралла.
«Интересно!» — подумал Сидалковский и принял руку. Тамара сомкнула губы, открыла глаза и вопросительно взглянула на Сидалковского, словно говоря: "Ну чего же вы?"
Евграф повторил эксперимент: глаза снова закрылись, а губы начали расцветать, как розы ранней весной.
— Сидалковский, а кто вы? — спросила, передохнув, Тамара. — Я слышала ваш разговор с Мурченко Славой и заметила, как вы извивались от его вопросов. Я поняла, что вы не из польской делегации. Меня не проведешь! Я наблюдательная.
— Гм, на вас поцелуи действуют как луг на лакмусовую бумагу. Положительно. Я думал, что вы не умеете говорить. Итак, вас интересует кто я. А как по-вашему?
— Не знаю, — пожала податливыми плечами Тамара. — Артист, что ли? — угадывала она. — Может, студент? Но деньгами разбрасываетесь, как миллионер или аристократ…
— Аристократ, — произнес скромно. — Но не совсем. Я только далекий потомок аристократического рода. Далек, как Марс — бог войны.
— А без шуток?
— А без шуток? — Сидалковский прижал Тамару ближе, чем это было возможно. — Если говорить без шуток, то я начинал точь-в-точь, как премьер-министр Англии Уинстон Черчилль: родился семимесячным и тоже совершенно случайно. Он во время бала, я во время репетиции драмкружка в художественной самодеятельности. Он: в Лондоне, а я в Вапнярке. Впоследствии вычитал, что семимесячные, как и левши, часто или гении, или кретины. То, что я не последний, убедился в Вапнярской средней школе, которую окончил хоть и не на отлично, но и не в каждом классе долго засиживался. Правда, в двух первых классах неожиданно засел подольше. Программа оказалась настолько интересной, что я решил повторить пройденное…
Тамара сидела как зачарованная. Глаза, напоминавшие перезрелые оливки, набирали цвет поджаренного каштана. Она смотрела на Сидалковского и не могла понять: правду ли он говорит или шутит. Но ей нравилось то и другое, как и все в Сидалковском.
— Учеба в школе не пропала даром, — продолжал он, не спуская глаз с горизонта, который стал понемногу светлеть. — Научился курить. Теперь не курю. У меня всегда так: когда запрещали — курил, разрешили — бросил. Так я стал протестантом.
Сидалковский взглянул на Тамарыны колени: те же, что у «Волги». Но тогда они ему почему-то больше нравились. Может, потому, что не были на таком близком расстоянии, как теперь… Он украдкой взглянул на часы. Секундная стрелка со скоростью карусели выкапывалась вокруг своей оси. Сидалковский взялся рукой за то место, где у Тамары, кажется, был какой-нибудь выключатель. Уста в мгновение ока задрожали, как слезинки на ресницах, и раскрылись. «Интересно!» — усмехнулся он.
На этой стадии событий, которые мы описываем, губы у наших героев сжаты так крепко, что даже сквозь их щели не может вырваться ни слова. Поэтому нам придется, не нарушая стиль Сидалковского, полушутя-полусерьезно продлить его curriculum vitae [3].
В известнярской школе в Сидалковском проснулся не только сигаретный протестант и мечтатель. По окончании учебы он уехал уже как романтик в неизведанный и далекий мир — Одессу. Мечтал стать штурманом дальнего плавания. Но в училище не попал — не прошел по конкурсу. Домой возвращаться не хотел, поэтому записался на торговое судно, впоследствии стал матросом первого класса и съездил один раз в Италию, где заходили в два порта: Геную и Венецию. В одном из них Сидалковский сошел на берег. Где именно — не припоминает. Эти города еще со школьной парты путал, как и Литву с Латвией, не зная, чья столица Вильнюс, а чья — Рига, где продают паланку, а где рижский бальзам…
По-итальянски читать не умел, а как говорить по-украински, когда все разговаривали по-итальянски. Поэтому до сих пор не знает, где купил альбом порнографических открыток, японские плавки и два черных костюма: или в Генуе, или в Венеции.
После «загранки», как говорил по-одесски Сидалковский, вернулся в родную Вапнярку. Ходил по селу в черном смокинге, как конферансье из областной филармонии. Говорил, что за границей всякое барахло дешевое, но продукты не то что у нас, дорогие. Этим самым рождал нездоровые слухи, но им все равно никто не верил, как никогда никто не верил самому Сидалковскому.
— Обычный моряк, — рассказывал Сидалковский, — а купил праздничный костюм. Если бы не фотоальбом, сумел бы взять еще штук восемь.
Показывал односельчанам ярлыки, на которых стояло: «Made in…» Что это означало — он не знал. С иностранным языком, как и с преподавателем, который преподавал, никогда общего языка не находил. Лингвистические способности у него проявлялись как божий дар, но не в последней стадии. Научившись читать латинский шрифт, считал, что этого достаточно.
Вдруг Сидалковский оторвался от уст Тамары, глотнул воздух, но не полной грудью, потому что Тамара неожиданно взяла инициативу в свои руки. Это у Сидалковского вызывало странные ассоциации. Например: камень, только что казавшийся мертвым, вдруг ожил и, сорвавшись с горы, покатился вниз, организовывая по дороге такую лавину, что Сидалковский боялся, чтобы его не подавило. Но пока ему это не
