какими-то плешинками с клочьем, наподобие редечного хвоста, да с такими жесткими и толстыми костышами, вместо человеческих волос, как будто сам Господь дал ему эти дикобразовы щетины на крепость, собственно затем, чтоб они никак уже не оборвались и не причинили бы этому человеку убытку, ибо человек этот от убытку удавится.
Вот тот небольшой, но полный мирок, в котором по-своему жил мои маленький шести или семилетний Вася. Чистые наслаждения его природою в это время подслащались и разнообразились не одной уже только вишенкой да сладкой маминой малинкой с пушком, а часто и тятиной родимой красной смородиной – кислятиной. Как насыплет в шапку тятя, да скажет запросто: «ешь, брат, покуда не вспотеешь!» – так не только глаз на сторону покосит, просто как гвоздем оба выворачивает из глазниц, рожицу-то всю Васе покоробит: нос-то весь сдернется сморчком, – вот каково тятинькино угощение! Ну, а спроси-ка кто у Васи: «Что, брат, каково?» Ей-богу, скажет: «Сладко, ничего!» Впрочем, не нужно бы и божиться: этому пока все мы безусловно верим. Раз уж только чересчур напавши на смородину, потрясет головой, скажет: «Будет, уж не хочу». Да спросит затем отца: «Что это, тятя, на зубах-то как скверно?» А тятя, для пояснения житейских истин, отвесит ему новый медицинский термин: «Это, сынок, оскомина называется». Вот тебе и объяснение. А что такое оскомина? откуда она? зачем?.. ну, это ты, сынок, так после когда-нибудь сам уж узнаешь. И Вася приходит опять к тому же заключению, что это верно тятя и сам-то не совсем твердо знает.
Узнавши, что это и весь окружающий Васю мир, мой строгий критик укорит меня в непростительной ошибке, что я не очеркнул пред ним ярче и не представил менее образов тяти и мамы; а по его справедливому мнению, они здесь главные действующие лица. Это потому, мой ценитель и расценщик, что они сами пройдут пред тобою об руку с Васей сквозь весь роман, и сами, вместо описания моего, представят тебе свои личности и поступки. А из поступков, по-моему, виднее человек, нежели из его незамаранного, непорочного формулярного списка. Что же касается до портретов тяти и мамы, то для тебя верно все равно: будут ли они беленькие или черненькие кожей – лишь бы были люди. А что они «люди», так в этом нечего и сомневаться: их даже во всем городе никто не называл ни крестьянами, ни мещанами, ни купцами, ни дворянами, а просто – «людьми». Иногда к этому как будто для пояснения добавлялось: «крепостные», «дворовые», «господские», – ну, а в сущности все-таки выходило: «люди», а не что иное.
Главная моя забота теперь вот в чем: показать, что такое Вася. Вот это дело другого рода.
До сих пор вы видели только котят, да голубят, да маленького мальчугана, который забавлялся с ними, как котенок и голубенок; да видели мы еще собак и людей, да бегающего между ними шестилетнего ребенка. А что такое Вася? – Этого мы еще не видали. Я даже не сделал ему обыкновенной училищно-гимназической оценки головы, я даже не указал на него инспекторским роковым перстом, не изрек над ним вперед судьбы его и даже не заклеймил его казенным приговором: «этот вот мальчик, Вася, будет с головой; а тот вон мальчик, Ваня, будет без головы». А ведь, говоря серьезно, Вася мой в таком уже возрасте, где действуют не одни только инстинкты да плотские побуждения; в шестилетнем возрасте уже во многом проявляется и смышленость и ум ребенка, при всей его животной неразвитости. Что ж бы мне сделать, чтоб точнее определить: умен ли Вася и имеет ли он какие-нибудь познания в окружающем его?
А! вспомнил: следует проэкзаменовать его и непременно проэкзаменовать по уставу, да по уставу наших русских учебных заведений, то есть сперва из закона божия, ну, потом из словесности и математики, там из истории и географии, а потом уж и пошла писать: из языков да рисования, из музыки да танцевания, из пения да фехтования, из гимнастики да марширования, а потом уж и из прочего в руках и ногах человеческого познания. Вот и дело с концом. Выведите только из всего этого средний бал с поведением, – голова из него так сама собой и выглянет.
Начнем же с главного. По закону божию Вася знал богородицу – молитву, да богородицу на дощечке, у мамы, на полке в чулане; знал он также, что недалеко есть церковь – троица, в которой живет бог, что троица эта повыше барского дома, а внутри ее гораздо понаряднее, нежели в господских хоромах: впереди все зеленое с золотцем, а по бокам стены так разукрашены, что уж и не разберешь, какой краской – больно хорошо. Вася знал также, что в церковь эту мама велит относить свечечку богу да копеечку нищему, в большой праздник. Из священной истории Вася узнал от Ионовны, что земля стоит на трех большущих китах, которые плавают на море-океане. Раз было кучер Ларионыч-кривой (который в домашнем быту Кривым-бельмесом назывался) начал при Васе повествование о том, «что фараонова воинства вся потонула, и из ефтого самого места вылезли песьи головы, единоглазые замаряне, и что даже теперича в самой Европеи две веры заключается: значит, ледранская одна называется, да катаврическая еще другая, а потом после так вместе и сходятся, в одного, вишь ты, бога веруют». Ну да этого, слава богу, Вася ничего на понял, видел только, что вся присутствующая тут дворня, молча и с глубоким вниманием, слушала законоучителя своего Ларионыча. Вот и все его познания в законе божием. Из словесности Вася знал твердо одно: «Мама, я есть хочу». Из математики он вычислял уже, что один да один – два, два да два – четыре, а пять да пять – если подсказать – всегда выходило десять. Из географии Вася узнал, что есть город Сибирь, в котором он живет с тятей и мамой, на Дворянской улице, которая проходит через весь Сибирь и упирается прямо в Сибирку, куда Вася уже ездил с тятей за водой. Да знал он еще не совсем основательно, что от Германа под горой до Шагаровской будки такая страшная даль, как от Козьего болота в Петербурге до самой Козихи – в Москве; знал он также, что до них ни за что не доедешь, – доходил до них только один сильный тятя да и тот больно уставал. А до крайнего полюса Васиных географических познаний – до барыниной деревни Задерихвостихи, так такая заграничная даль – просто пятьдесят пять верст, да еще
