class="p1">Вася при этом известии как будто окунулся в радость и вынырнул совершенно в какую-то новую жизнь. Радость его, как радость ребенка, была так велика, что он мог только с стесненным сердцем вывести тоненьким просьбенным голоском:
– Где же это? куда же мы поедем с тобой, тятенька? Сейчас, что ли, идти-то, тятенька?.. а? – А ноги между тем сами уже встали и, не спросясь головы, готовы были бежать. Вася с трепетом сердца ожидал тятина ответа.
– Ну нет; не сейчас оно, а после обеда, мой друг, – прибавил кротким тоном тятенька, щелкнул при этом нутряным замчищем амбарным и, поигрывая ключом, пошел к себе в избу.
– Да я ведь уж не хочу обедать-то, я ведь уж обедал давно, я еще давеча утром обедал! – пустил было вдогонку свои убеждения Вася.
– Ну, не хочешь, как хочешь, – жди, пока я отобедаю! – сказал жестко и утвердительно отец.
И Вася на это уж ни слова не возразил. Вася уже стал привыкать к этим твердым ответам, – он знал уже сам твердо, что тятя не мама – его уж не заставишь проплясать по своей дудочке. А поэтому и подумал только про себя: ай-й… какой! все жди да жди его; шутки ли это ждать, когда он пообедает, да еще ляжет, да отдохнет? Что это у больших все это как там делается? Все они этак: вон и барин с барыней ложатся спать днем, да еще и ставни велят затворить, чтоб не видать было, как они там спят; и тятенька также на лавочке подложит кулачок под голову да захрапит так, что не слышит, как и мухи кусаются у него на носу. Нет, я так не люблю спать днем. Что за сон днем? – мама говорит правду: бог велел нам спать ночью, – а днем лучше петь или рисовать.
– Туру, туру, пастушок, – запел Вася смело, хватил опять мелом по старому забору и вышло у него что-то как будто корова, или сам пастушок. – Калиновый подожок! – запел он еще смелее, черкнул снова и у него с одного маху вышел уже подожок. – От моря до моря, до Киева города… – уныло пропищал Вася полутоном ниже и не черкнул уже мелом смело по доске – тоскливо опустил он поднесенную руку и о чем-то не шутя задумался. Задумался мой ребенок о том, что в это мгновение хотелось ему изобразить и море, и Киев, а он еще не видывал ни того, ни другого, – и крепко задумался Вася.
А отец тут, как тут, и кричит уже ему с крыльца:
– Эй, маляр! пойдем, что ли?
А сам уж в сереньком мутном сюртучке с красной волжанкой под мышкой и в кожаном картузе.
А в руке держит сюртучок и картузик для своего маляра, которого, как видно, старик-то любил слаще обеда и отдыха.
Чуть лишь заслышал Вася голос своего тятеньки, как птичка вспорхнул от радости и в три прыжка очутился на крыльце, мигом оделся, застегнулся, надел фуражку и даже успел заговорить весело:
– Пойдем-ка, тятенька; куда ты меня поведешь?
– А вот увидишь…
– Ну, ладно…
И Вася, любопытно посматривая в глаза тятеньке, с веселым лицом побежал вперед отца на улицу.
Вася знал уже заранее, что тятенька покажет ему что-нибудь такое, чего он никогда прежде не видывал. Тятенька всегда так и прежде делывал; он, например, возьмет Васю за руку и поведет его далеко, далеко…
И приводил он Васю туда, где какие-то кожаные мешки все топорщатся, дуются как пузыри, да пыхтят все этак: фу-у, фу-у! а огонь синий да с искрами так и лезет из горнушки кверху, как шило вострое. А тятя покажет еще ему как черномазый мужик в кожаном фартуке и в рукавицах возьмет из огня клещами какой-то красненький хорошенький уголек, да и давай его молотком постукивать на толстом железном куске, так что только брызги летят во все стороны; а тятя покажет еще ему, как этот черномазый мужик сунет этот уголек в воду, в лоханку, а уголек там только этак – чик! и выходит из него железка. Да еще это ли видал там Вася; черномазый мужик подносил железку-то прямо к Васину носу и даже подробно показывал, что это настоящая железка, в руки только не велел брать: «Погоди, – говорил, – а то укусит». – Да и это ли одно. Вася даже видал там, как черномазый мужик из одной железки сковал веретено, а из другой железки, тоненькой, вырезал ножницами такого петуха, как живой, настоящий петух, – так что тятя его, вместо живого-то, проткнул веретеном железным да посадил на колодец, а он так там и вертелся всегда, и теперь еще вертится. – «Так вот как делают железки-то», – подумывал Вася, а тятя при этом еще и растолкует ему: что черномазый мужик в рукавицах кузнец называется, толстый кусок железа, похожий на птичью голову с носом – наковальня, а чурбан, на котором птичья голова-то посажена – стулом называется; а то, что он тут делает, кузнец-то – «Это, говорит, дурачок, он железо кует». И Вася вздохнет да и поймет, что говорит ему тятя.
В другой раз тятя отводил Васю туда, где другой черномазый кузнец все колотит по самовару, потом нальет в него светленькой серебряной водицы, наденет хлопочек на палочку да и давай водицу-то размазывать по всему самовару; водица пристает к краешкам, а самовар делается белый да светлый внутри. «Так вот как самоварчики-то делаются», – думает Вася; а тятенька начинает ему толковать, что этот черномазый кузнец – медник называется, а то, что он там размазывает в самоварце-то: «Это, – говорит, – он медь лудит, сынок». Вася даже видел, как тятя отсылал к этому меднику целый воз кастрюль с поваренком Тишкой; а кастрюли-то все клал одна в другую, – при чем Вася подметил также, что большая барская кастрюля так велика, что в ней быка можно сварить, а маленькая так мала, что ее можно надевать Ване на голову, вместо картуза. Тут-же Вася узнал от тяти подробно, что длинная кастрюля, похожая на гроб человеческий, сделана для того, чтобы варить в ней рыбу целиком: видишь, будто по французскому поварскому уставу, русский осетр целиком гораздо деликатнее и важнее, за званным господским столом. И на эту длинную, похожую на гроб человеческий, кастрюлю Вася подивился-таки не мало.
В третий раз тятя отводил Васю туда, где делают ружья для больших людей и для маленьких. И вот видит там Вася такие же маленькие ружьецы, как и его деревянное, да только те не деревянные, а заправские ружьецы – настоящие, как у барчонка Илиньки, – тятя называл их пистолетами.
