несвойственную ей глупость, – пошла к следователю, не спросив совета отца. Берегла его чувства? Или боялась, что он ее отговорит? Так или иначе, поступок Ники – верный признак того, что бал правят эмоции.
Справится ли она с этой ситуацией? А он? Сумеет ли быть объективным? Вчера едва удержался, чтобы не сказать Голиченко пару крепких слов. Если так тяжело с самого начала, получится ли дальше действовать профессионально?
Из-за поворота показалось здание следственного комитета. Семен Анатольевич глянул на часы: в запасе оставалось достаточно времени, чтобы переброситься парой слов с пациентом. После суда у них не было возможности повидаться, тактика тем временем требовала обсуждения. Стоит ли рисковать и раскрывать карты во время очной ставки? Или взять пятьдесят первую статью и приберечь алиби в качестве козыря для суда? Решать Власенко. Если, конечно, его уже доставили из изолятора и если Голиченко позволит им побыть наедине. В противном случае выбирать придется Семену Анатольевичу.
Остановившись около ступенек, он достал из кейса оксолиновую мазь, заложил ее в нос, следуя наставлениям жены, и громко чихнул из-за неприятного жжения. Оперативник, так не вовремя вышедший покурить, ретировался обратно в здание. Дожили, люди боятся людей. Что дальше?
Семен Анатольевич надел маску, показал дежурному документы, прошел через турникет. Спустя пару минут он уже миновал знакомый коридор и заглянул в кабинет следователя.
Дверь изнутри охраняли конвоиры. Голиченко, развалившись в рабочем кресле, с недовольным видом потягивал кофе, напротив него сидел Власенко. Стол между ними был завален папками и распечатками. Семен Анатольевич не представлял, как можно работать в таком бардаке. У него и на столе, и в компьютере всегда был полный порядок: каждый документ отсканирован, скопирован дважды для пущей надежности, защищен паролем и спрятан в соответствующую папку.
– Доброе утро, – поздоровался он.
– Доброе. Проходите, присаживайтесь. – Голиченко указал на стул рядом с Власенко.
Пациент выглядел скверно: бледный, круги под глазами, кудряшки окончательно потеряли форму и превратились в пушистую шевелюру.
– Здравствуйте, – еле слышно проговорил он.
Семен Анатольевич достал из кейса новую маску.
– Здравствуй, Сережа. Держи.
Власенко благодарно кивнул. На следователе маски не было, а вот конвоиры безопасностью не пренебрегали.
Семен Анатольевич сел на жесткий деревянный стул.
– Свидетеля еще нет?
– Ждем, – буркнул следователь.
На это Семен Анатольевич и рассчитывал, потому и явился на двадцать минут раньше.
– Андрей Алексеевич, позвольте мне переброситься парой слов с доверителем? Вчера у нас не было возможности пообщаться. Сами понимаете, ситуация скверная, нужно обсудить все варианты. Включая самые неприятные.
Он надеялся, что Голиченко уловит в этих словах намек на явку с повинной, а значит, решит, что в его интересах оставить наедине адвоката и подозреваемого. Позже следователь, конечно, разозлится, когда окажется, что никакой явки не будет, но кого это волнует? Сейчас важно было поговорить с пациентом.
Голиченко достал из-под стола чайник, плеснул в кружку кипятка и поднялся.
– Десять минут. Я буду в коридоре.
Следователь вышел из кабинета. Конвоиры, ясно дело, остались на месте, на случай если подозреваемый вздумает сбежать, но Семен Анатольевич и не рассчитывал на полную приватность.
– Значит, так, – он сразу перешел к делу. – Все, что мы с тобой оговаривали, получилось найти.
Власенко заметно приободрился, даже плечи расправил.
– Спасибо вам огромное! Значит…
– Пока рано радоваться, – перебил его Семен Анатольевич. Не хватало еще, чтобы пациент ляпнул лишнего. Голиченко их вряд ли слышит, но конвоиры доложат ему каждое слово, можно не сомневаться. – Да, мы нашли пару козырей, но ситуация по-прежнему скверная. Расклад такой: либо мы сейчас предъявляем твое алиби, либо ждем суда. Не перебивай, дай мне закончить. Если мы выложим карты сейчас, далеко не факт, что тебя отпустят. Скажу прямо: скорее всего, не отпустят и найдут способ твое алиби обойти. Не будем далеко ходить, вспомни ситуацию Альбины. Сильно ей алиби помогло?
Власенко вытер ладони о брюки.
– Так что же делать?
Семен Анатольевич вздохнул. Сколько бы он ни проходил через этот разговор, каждый раз было сложно.
– Тактически правильно сначала изучить материалы дела.
– Но нам же…
– Да, материалы нам покажут, только когда расследование будет завершено, и тебе предъявят обвинение. И да, все это время тебе придется провести в СИЗО. Потом начнется суд. Мы заявим, что ты дашь показания в конце процесса. Встанешь, расскажешь свою версию, приложим доказательства твоего алиби. Только в этом случае у прокурора не будет времени их нивелировать, а значит, преимущество останется за нами.
Обычно после этих слов пациенты начинали дергаться: кто-то кричал, что в камеру не вернется; кто-то обвинял Семена Анатольевича в непрофессионализме или даже в подыгрывании следователю; иные и вовсе начинали рыдать. Сложно принять неизбежное и смириться с тем, что еще несколько месяцев, а порой и несколько лет, придется провести за решеткой.
Власенко хотя бы внешне сохранял спокойствие.
– Я надеялся, что до суда не дойдет.
– Это маловероятно. Следователь крепко в тебя вцепился. Предъявим доказательства алиби – он найдет способ подобраться с другой стороны.
Власенко помолчал секунду и продолжил ровным голосом:
– То есть у меня стопроцентное алиби, а вы все равно предлагаете идти в суд?
– Пойми, Сережа, стопроцентных алиби не бывает. Бывает лишь недостаток времени, чтобы найти способ это алиби опровергнуть. Чем меньше времени, тем крепче алиби, так что важен фактор внезапности, и мы его потеряем, если предъявим доказательства сейчас.
Власенко сжал пальцами переносицу и помотал головой.
– Нет, нельзя идти в суд. Я видел статистику, весь интернет перелопатил, когда заподозрили Альбину, читал про обвинительный уклон. Шансы на победу в суде – меньше процента.
Семен Анатольевич мысленно выругался. Как же любят обыватели болтать про обвинительный уклон системы правосудия, ни черта в этом не понимая! Весь интернет он перелопатил, грамотный какой! Наверняка начитался статей, где такие же профаны сравнивали российскую систему правосудия с американской: там сорок процентов оправданий, а у нас меньше одного – обвинительный уклон налицо. Хотя на деле проводить такую параллель – это как ставить знак равенства между теплым и мокрым.
Да, в США оправданий больше, но только потому, что у них система выстроена иначе и расследование ведется во время суда. То есть к судье попадает все подряд, по принципу «заводи, на месте разберемся». В России же очень жесткий предварительный отбор: сначала доследственная проверка, потом следствие и только потом суд. В результате все возможные оправдания отсеиваются и до судьи не доходят, поэтому и процент обвинений такой большой.
В другое время и в другом месте Семен Анатольевич прочитал бы пациенту лекцию на эту тему, но сейчас нужно было определиться с тактикой.
– Хороших вариантов у нас
