всякий раз, когда он смотрит на мать, на череп под натянутой серой кожей, впалые глаза, налет на пожелтевших зубах.
Когда болезнь начала съедать ее мозг изнутри, первым она забыла его. Отец и другие родственники были ей ближе, но дольше всех она помнила Лейва, вцеплялась в него мертвой хваткой, а после его ухода оставалась неконтролируемая дрожь и наступала темнота. Хьяльти знал, что так проявляется болезнь, он же может только наблюдать процесс разрушения.
Теперь она лежит, формально еще живая, а ему ничего не остается, как желать мирной и красивой кончины.
Он протягивает руку и кладет матери на лоб, гладит ее по щеке.
Мама.
МАРИЯ
Центр города изменился. Весна приближается, но день выдался холодный и ветреный, с промозглого неба падают крупные капли дождя. Мария крутит педали и внимательно рассматривает улицу; изменения коснулись почти каждого дома. Многие сувенирные лавки выстояли, стеганые или кожаные варежки на меху и традиционные свитера пользуются спросом, но модные магазины и рестораны уступили место стихийным рынкам, которые забиты сушеными тресковыми головами и мешками с мукой, газовыми баллонами, шерстяными одеялами и бывшими в употреблении электроприборами. Повсюду люди, они идут пешком или едут на велосипедах, нагруженные сумками и рюкзаками. Никогда еще так не бывало, чтобы центр не пробуждался к новой жизни, думает она, пусть даже эта жизнь возникла из хаоса, безработицы, дефицита.
Дождь хлещет на черный пакет для мусора, которым она обмотала лежащую на багажнике сумку, аккуратно и тщательно привязав ее крепкой веревкой. Скрипка не должна промокнуть, иначе округлый корпус перекосится и сломается душка — тонкая распорка из еловой древесины, от которой зависит звучание. Инструмент тихо отзывается, когда Мария въезжает на тротуар или съезжает с него, либо реагируя на неровности на дороге, но звучит мягко и умиротворенно, напевает свою дорожную песенку, а не жалуется на грубую транспортировку.
Войдя в здание концертного зала, Мария снимает капюшон и развязывает шарф, затем затаскивает велосипед на верхний этаж, с трудом поднимаясь по ступенькам. Руки замерзли, и она дует на них, сжимает и разжимает пальцы, пытается отогреть их под мышками. Ей следовало бы прийти пораньше, нет ничего хуже, чем играть холодными пальцами.
Ее коллеги-струнники уже должны были занять свои места и настроить инструменты, однако они стоят, сбившись в кучку, и вполголоса разговаривают.
…Необходимые изменения приоритетов, просто нет средств сохранять все по-прежнему. Людям сейчас нужна только классическая патриотическая музыка. А такое редко исполняют.
Она присоединяется к группе, ее встречают настороженные взгляды.
— Привет, Мария, ходят разговоры, что нас закроют, — сообщает виолончелист Стейнгрим.
— А разве не об этом постоянно твердят?
Он качает головой.
— На этот раз все серьезно. Уже идут обсуждения в альтинге, правительство пересмотрит расходные статьи бюджета и перераспределит денежные средства. Они говорят, что у государства больше нет денег на симфонический оркестр и театры. Оставят лишь маленький духовой оркестр, который будет исполнять патриотическую музыку на разных торжественных мероприятиях.
Она едва сдержала улыбку; наивные дети, неужели для них это действительно полная неожиданность? Когда всерьез рассуждают о том, есть ли деньги на школы и больницы, когда поступают лишь продукты и электроэнергия, электроэнергия и продукты? Сельское хозяйство, рыболовство, электростанции. Мария почти не следит за новостями, но даже она знает, что этот народ всегда думает в первую очередь о том, чтобы наполнить желудок и заправить машину, и лишь потом может говорить об искусстве и литературе. Это люди, которые ели свои рукописи.
— Мы продолжим играть, не беспокойтесь, — заверяет один из скрипачей. — Создадим новые оркестры и отправимся с концертами по стране, будем таким образом зарабатывать. И люди будут продолжать платить за наши концерты.
— Сейчас, когда никто не может выехать за границу и мы ничего не слышим из внешнего мира, потребность общества в нашем оркестре только возросла, — вторит ему Стейнгрим, садясь и устанавливая виолончель. — И мы дадим концерт сегодня вечером, мы, струнники, покажем, на что способны. Сыграем так, что сорвет крышу.
Ей передается их наивная убежденность, все отступает перед музыкой. Музыка еще звучит у нее в голове, когда она вечером подъезжает к концертному залу и видит стоящих перед ним людей. Оркестранты, конечно, убедили друг друга, что слушателей будет много, что люди поддержат свой оркестр, но очередь за билетами ее тем не менее удивила.
Мария подоткнула синее концертное платье под длинный пуховик, надела шерстяные носки и резиновые сапоги, туфли на высоком каблуке болтаются в пластиковом пакете на руле. Ей нужно быть готовой к выходу на сцену за полчаса до начала. Она подъезжает к группе перед входом и только тут понимает, что никакая это не очередь. Но уже поздно. На площади перед концертным залом проходят сразу два митинга, люди развернули плакаты и скандируют лозунги. Когда она пытается протиснуться ко входу, одни кричат ей: «Арфа фальшивит!», «Хлеба, не зрелищ!». Другие, напротив, выкрикивают слова поддержки. Противники с криками пошли друг на друга, двое мужчин средних лет подбегают к Марии и валят ее наземь вместе с велосипедом: чертовы паразиты, объедаете наших детей, бесовская какофония! Мария пытается защитить скрипку и, падая, подставляет руку.
Локоть пронзает резкая боль, охватывающая и всю руку; женщина средних лет в громоздкой дубленке и щуплый подросток помогают ей подняться.
— С вами все порядке, дорогуша? Это просто варвары! Какие дикари, — говорит женщина с дрожью в голосе, а подоспевшие охранники провожают Марию внутрь.
Она опирается на стойку продажи билетов, с трудом сдерживая слезы, но ни за что не доставит этим людям на улице удовольствия увидеть себя плачущей. Прибегает дирижер: не ранена? Она показывает ему опухающий на глазах локоть, это правая рука, которая держит смычок.
— Играть сможешь? — спрашивает он.
Странный вопрос; разумеется, нет, но она стиснула зубы.
— Если у тебя есть обезболивающее и ты начнешь с меня, я сыграю Райха.
— Две таблетки вольтарена, а затем джин-тоник, только очень разбавленный.
И она вновь обретает уверенность в себе; боль в локте невыносима, но она не будет о ней думать. Ей еще не приходилось играть выпившей на концерте, только в Нью-Йорке, когда она работала в пиццерии и аккомпанировала полушутя-полусерьезно поющим официантам.
Раз уж тогда я смогла сыграть «Очи черные» после целой бутылки красного вина, то сейчас, после одного серого коктейля, дуэт я точно сыграю.
Ирена, играющая с ней в паре, смотрит на нее обеспокоенно: уверена, что сможешь? Вряд ли хорошо запивать лекарство алкоголем.
В этом вся Ирена, думает Мария, занятия йогой, пищевые добавки, она не будет бороться, стиснув зубы, она
