говорил тогда о коллекции образцов отделочных материалов. Но я видел его глаза – одержимые, фанатичные. Таким людям нужно место для их маний. Не на виду. Тихое. Сухое. С отдельным входом.
Деталь, которая нигде не фигурировала. Только в его черновиках и в моей памяти.
Когда Денисов с перекошенным от паники лицом ворвался с сообщением, что адвокат Соколова не вышла на связь, её контора пуста, а машина брошена у полуразрушенного дома в деревне под городом – кусочки пазла встали на место со щелчком, от которого сжалось сердце.
Сценарий. Проклятый, старый сценарий.
Её слишком активное рытьё. Её визит в ту деревню – она искала следы Ковалёва. И нашла. Нашла его логово. И он её взял. Как тогда взяли Анну. Не для шантажа. Для демонстрации. Для последнего акта в его извращённой пьесе.
Животный страх, холодный и липкий, поднялся по пищеводу, едва не заставив задохнуться. Не за себя. За неё. За её острый ум, за её ядовитый рот, за её глаза, полные ненависти и… и чего-то ещё, что я видел в архиве и о чём запрещал себе думать.
Я не дал страху взять верх. Я превратил его в лед. В топливо. Страх Анны тогда парализовал меня, заставил играть по их правилам. Теперь он делает меня опасным. Острым. Слепым ко всему, кроме одной цели.
Я отключил служебный телефон. Вытащил личный, «чистый», из потаённого отсека в столе. Одним сообщением отправил Денисову координаты и три слова: «Завод «Эталон». Подвал цеха 3. Без сирен. Тихо. Жди моего сигнала». Он сейчас ненавидит и боится меня, но выполнит. Потому что в голосе, каким я отдал приказ, была та же сталь, что и десять лет назад, когда мы начинали дело «Хронос».
Я не взял наряд. Не стал согласовывать. Каждая секунда на бюрократию – шаг к её телу, холодному, с остановленными часами на груди. Я не допущу.
Мой личный автомобиль, тёмный, без опознавательных знаков, ревёт двигателем, разрывая ночную мглу окраин. Я мчусь по пустым трассам, обгоняя время, которого у нас нет. В голове – карта. Старые подъездные пути, разбитая дорога к заводу, задний двор, заросший бурьяном. Тот самый «отдельный вход».
«Я не смогу тебя защитить». Слова, брошенные ей в лицо, жгут теперь меня изнутри. Они были не угрозой. Они были признанием собственного бессилия перед системой, перед тенью прошлого. Но сейчас я не перед системой. Я перед одним человеком. Со своей болью, со своей местью. И я сломаю его. Ради неё.
Я оставляю машину в километре от завода, в кустах у разрушенной стены. Дальше – пешком, бесшумно, как тогда, на первых операциях. Пистолет в кобуре под мышкой холодным пятном давит на ребра. Он мне, наверное, не понадобится. Или понадобится так, как я не планирую.
Территория завода – царство разрухи и тишины, нарушаемой лишь ветром в дырявой кровле. Цех номер три. Массивные, ржавые двери заварены. Но сбоку, у фундамента – аккуратная, неприметная металлическая дверь. Современный замок. Ковалёв любил порядок.
Я не взламываю. Беру с земли обломок арматуры и со всей силы, коротким, точным ударом в торец, выбиваю петли. Звук грохота в ночи кажется мне оглушительным, но вокруг – ни души.
Дверь падает внутрь, открывая черноту и волну спёртого, маслянистого воздуха. И… тиканье. Сотен механизмов. Оно плывёт снизу, как голос самого здания.
Я спускаюсь по узкой, крутой лестнице, пистолет в вытянутой руке. Света нет, но тиканье – проводник. Оно гудит в ушах, бьётся в висках. Анна. Её лицо всплывает перед глазами. Потом сменяется другим – перекошенным от ужаса и ярости. Её лицо.
Последние ступени. Я в подвале. Свет одинокой лампочки. И я вижу.
Вижу её. Связанную, на полу, бледную, но живую. Глаза широко раскрыты, в них – не просто страх. Шок. Осознание чего-то ужасного.
И вижу его. Ковалёва. Стоящего над ней с каким-то блестящим инструментом в руке. Он оборачивается на звук. Увидев меня, он не пугается. На его лице расцветает странная, блаженная улыбка.
– Алексей Игоревич, – произносит он почти с нежностью. – Я знал, что ты придёшь.
Я не отвечаю. Мой взгляд прикован к ней. К её шее, где уже есть тонкая царапина. Ядро холода в моей груди взрывается белым огнём ярости. Всё остальное – его монологи, его игра, его боль – перестаёт существовать.
Есть только он. И она.
И я уже делаю первый шаг вперёд, в это тикающее пекло, зная, что обратного пути нет. Что сейчас будет больно. Что, возможно, это конец.
ГЛАВА 19
Я вижу, как он врывается в подвал. Не как полиция в кино – с криками и вспышками. Он возникает в проёме, как сама тень, вырвавшаяся из ночи. Он тяжело дышит, его взгляд метается по помещению, и на долю секунды застревает на мне. В этих глазах – не камень, не лёд. В них бушует чистая, первозданная ярость. И что-то ещё. Что-то, от чего комок в моём горле сжимается ещё туже.
Ковалёв оборачивается. И улыбается. Эта проклятая, спокойная улыбка.
Они стоят друг напротив друга. Два призрака из одного прошлого. Воздух между ними сгущается, трещит от ненависти.
– Отпусти её, Антон, – голос Волкова низкий, хриплый, но в нём нет угрозы. Есть усталая команда. Как будто он говорит ребёнку, заигравшемуся с огнём.
– Отпустить? – Ковалёв делает шаг в сторону, загораживая меня, как свою собственность. – Она твоя слабость, Алексей. Последняя ниточка к тому, кем ты был. Я должен её оборвать. Чтобы ты стал тем, кем должен быть. Монстром. Или ничем.
– Ты сошёл с ума.
– Сошёл с ума тот, кто молчал десять лет! – голос Ковалёва впервые срывается, в нём прорывается та самая старая, невыплаканная боль. – Ты позволил им всё похоронить! Я делаю то, что ты не смог! Я творю правосудие!
Волков медленно, очень медленно поднимает руки, показывая, что они пусты. Он делает шаг вперёд.
– Правосудие? Ты стал тем, кого мы тогда хотели посадить. Ты убиваешь.
– Я КАРАЮ! – вопль Ковалёва сотрясает подвал, перекрывая тиканье часов. – И ты помогал мне! Ты закрывал глаза! Ты подыгрывал! Потому что в глубине души ты жаждал того же!
Я вижу, как сжимаются челюсти Волкова. Удар попал в цель. Он это подтверждает.
– Да, – тихо говорит он. – Да, я знал. И да, я использовал тебя. Как ты использовал меня. Чтобы они расслабились. Чтобы высунулись. Но игра окончена, Антон. Она не входит в счёт.
– ВСЕ ВХОДЯТ В СЧЁТ! – Ковалёв яростно машет рукой с
