часовым ключом. – Её смерть станет последней стрелкой! Часы твоего старого «я» остановятся!
И он делает резкое движение – не ко мне. Он бросается к стене, к какой-то рычагу, к скрытому механизму среди своих сокровищ. Волков реагирует мгновенно. Он не достаёт оружия. Он просто бросается вперёд, как спортсмен, делающий захват.
Они сшибаются с глухим стуком. Это не киношная драка. Это жёсткая, уродливая, беспощадная борьба двух зверей, которые знают слабые места друг друга. Они катятся по бетону, сбивая стул, опрокидывая стеллаж. Часы падают, разбиваются, пружины звенят, присоединяясь к какофонии борьбы и тиканья.
Я бьюсь в верёвках, пытаюсь освободиться. Тянусь, царапаю кожу до крови, но узлы крепки. Я могу только смотреть. Смотреть, как два мужчины, связанные общей трагедией, разрывают друг друга на части.
Волков сильнее, грубее. Но Ковалёв извивается, как змея, и этот проклятый ключ в его руке – опасное оружие. Он бьёт, царапает. Я вижу, как на рубашке Волкова расползается тёмное пятно. Он ранен.
Меня охватывает парализующий ужас. Не за себя. За него. Этот ужас кричит внутри, но не находит выхода.
Волков зажимает Ковалёва, пригвождает к полу. Его огромная рука сжимает кисть с ключом. Кости хрустят. Ковалёв вскрикивает. И в этот момент его свободная рука делает отчаянный рывок – и хватает с пола осколок разбитого циферблата, длинный и острый, как бритва.
Он вонзает его.
Не в Волкова.
Он с дикой силой тянется через его плечо – ко мне.
Всё происходит за долю секунды. Волков, зажавший его, не может отскочить. Но он видит движение. И он… разворачивается. Подставляет свою спину.
Осколок входит с глухим, мокрым звуком. Волков весь вздрагивает. Из его горла вырывается не крик, а тяжёлый, хриплый выдох.
Ковалёв замирает под ним, его глаза расширяются от непонимания. Волков медленно, с нечеловеческим усилием, выпрямляется. Спина его рубашки быстро темнеет. Он шатается, но стоит. Стоит между мной и лежащим Ковалёвым.
– Всё… – хрипит Волков. – Всё кончено, Антон.
Ковалёв лежит, смотрит вверх. Кровь сочится из его разбитой головы. Его дыхание становится прерывистым, пузырящимся. Но его глаза находят меня. И в них – не злоба. Какое-то странное, почти просветлённое понимание.
– Видишь… – шепчет он мне, и кровь выступает у него на губах. – Видишь… любовь…
Его взгляд тускнеет. Всё тело обмякает.
Тиканье часов звучит оглушительно громко в наступившей тишине.
Волков стоит, покачиваясь. Он поворачивается ко мне. Лицо его смертельно бледно. Он с трудом опускается на колени рядом со мной, его пальцы, окровавленные и неуверенные, начинают теребить узлы на моих запястьях.
– Держись… – бормочет он. – Держись, Соколова… Сейчас…
Он не может развязать. Его силы покидают. С отчаянным рычанием он тянется к осколку на полу, пытаясь перерезать верёвку.
Я смотрю на его лицо, искажённое болью, на тёмное, растущее пятно на его спине. Слушаю его прерывистое дыхание. И слова Ковалёва звучат в ушах, смешиваясь с тиканьем.
«Видишь… любовь…».
В этот момент я понимаю всё. Всю его ложь. Всю его жестокость. Всю его игру. Это не было карьеризмом. Это была жертва. Жертва собой, своей репутацией, своей человечностью. Ради мести за одну женщину. И ради… чтобы не повторилось со второй.
Узлы наконец поддаются. Верёвка ослабевает. Я высвобождаю онемевшие руки, тут же хватаюсь, чтобы поддержать его, чтобы он не рухнул навзничь.
Наши взгляды встречаются. В его глазах – не боль. Облегчение. И тот самый вопрос, который теперь навсегда останется между нами.
А снаружи, сквозь гул в ушах, доносятся наконец звуки сирен. Они опоздали. Как и он тогда.
Но на этот раз… на этот раз он успел.
ГЛАВА 20
Всё было оглушительным гулом: сирены, крики медиков, хлопающие двери реанимобиля, голос Денисова, перекрывающий всё. Потом – белый, слепящий свет больничных коридоров, запах антисептика, и тишина. Такая оглушительная, что в ушах звенит.
Они забрали его сразу, на каталке, с кислородной маской на лице. Последнее, что я видела, – это его рука, безвольно свисающая с края, и пятно, чёрное, как провал в реальности, на простыне под ним.
Меня отвезли в отдельную палату. Осмотрели. Царапина на шее, ссадины на запястьях, шок. Физически – почти ничего. Душа – в клочьях.
Я сижу на краю больничной койки, закутавшись в одеяло, которое не может согреть. В пальцах, помимо воли, остаётся ощущение: его кожа под моими ладонями, когда я пыталась прижать тряпку к ране. Горячая, живая, и такая хрупкая под слоем мышц и силы.
Он лёг на меня в машине скорой. Не сознательно. Его просто положили, и я оказалась под весом его бесчувственного тела. Его голова упала мне на плечо. Я чувствовала его дыхание – слабое, прерывистое – у своей шеи. И тогда, в трясущемся фургоне, под вой сирены, я сдалась. Я позволила себе посмотреть. Не на врага. Не на монстра в погонах. На человека.
На этого израненного, истекающего кровью человека, который пришёл один. Который подставил спину. За меня.
И дрожь, которая начала исходить из самой глубины, была не от страха. Она была от осознания. Такого простого и такого всесокрушающего.
Я никогда не встречала никого похожего на него. Никто не смотрел на меня с такой яростной ненавистью, за которой скрывалось… что? Никто не пытался меня сломать, чтобы спасти. Никто не нёс в себе такую пропасть боли и такую железную волю, чтобы десятилетиями жить в ней, не сгибаясь. Или сгибаясь, только чтобы затем распрямиться с удвоенной силой.
В машине, пока медики суетились, я подняла руку – та самая, что только что была связана, – и коснулась его щеки. Расслабленной, без привычной жёсткой складки у губ. Кожа оказалась удивительно мягкой. По ней скатилась слеза. Моя. Я не сразу это поняла.
Я люблю его.
Мысль не пришла, как озарение. Она просто была. Всегда была, с того первого дня в его кабинете, замаскированная под ненависть, под отвращение, под это странное, магнитное притяжение, которое заставляло меня одновременно хотеть уничтожить его и… приблизиться.
Я люблю этого циничного, жестокого, сломленного и несломленного человека. Который ненавидел меня за то, что я видела сквозь его маску. Который пытался оттолкнуть, чтобы уберечь. Который играл в монстра, чтобы поймать других чудовищ.
И теперь он может умереть. Из-за меня. Из-за того, что его тайная игра раскрылась, что его теневое отражение, Ковалёв, решило сделать меня последней жертвой. Чтобы добить его.
Ужас сжимает горло ледяной рукой. Не за себя. За него. Он не имеет права умереть. Не сейчас. Не когда я только
