Знаешь, такой маленький непрезентабельный бар. Окурки на полу, дым, бармен в несвежем фартуке, плохо протертые стаканы… Мы выпили по бокалу вина и собирались уходить. И тут Генри застыл. Я повернул голову, посмотрел в ту сторону, куда уставился он, и понял, что мы отсюда долго не уйдем.
В дальнем углу сидела довольно шумная компания. Странная компания. Как тебе сказать… богема. Длинные волосы, какие-то высокие сапоги, пальто вместо пиджаков, утонченные и пьяные лица. Они уже изрядно выпили и очень громко о чем-то спорили. Там были одни мужчины. И Элизабет. Цветок в куче мусора. Рядом с ней сидел, видимо, самый главный. Он правил бал. Несмотря на то что разговор был явно беспорядочный, чувствовалось, что он может заставить их всех замолчать.
Элизабет была с ним. Он иногда по-хозяйски клал руку на ее плечо. Она молчала, не шевелилась. Было видно, что ее тяготит эта компания, но она не могла перечить мужчине, с которым пришла.
Я понимал, что Генри зацепило очень сильно. Он не просто хотел эту женщину на ночь, он хотел ее навсегда. Я напрягся. В гостинице нас ждали билеты и собранные чемоданы. До отъезда оставалось несколько часов. Мне не хотелось задерживаться в этом городе еще на сутки или больше. Но, зная Генри, я понимал, что это не блажь. Он услышал голос судьбы.
Прости, что я говорю так патетично. Именно поэтому он, наверное, никогда никому и не рассказывал эту историю. Все выглядело бы слишком мифологично: рок, судьба, предназначение…
Я тронул его за рукав. Но он только поднес палец к губам и отвел мою руку. И тут Элизабет тоже увидела его. Она не изменила положения тела, не вздрогнула, не вздохнула, просто повернула голову на его призыв. И тоже замерла.
Не поверишь, я вдруг увидел яркую дугу, по которой текли их взгляды. Ничего не было: ни пьяных друзей, ни развязного бармена, ни окурков под ногами. Была только эта дорога друг к другу.
Сколько это продолжалось, я не знаю. Потом она спокойно убрала со своего плеча руку своего ухажера, поднялась, взяла сумочку и как будто стряхнула с себя всю прошлую жизнь. Спокойно подошла к твоему отцу и протянула ему руку. Они оба молчали. А я стоял рядом как дурак, понимая, что они просто никого и ничего не видят.
Генри взял ее за руку и повел к выходу. Они двигались так, будто родились вместе, как сиамские близнецы.
Ее кавалер дернулся вслед за ней, но тоже остановился. Слишком очевидно было, что она не будет выяснять с ним отношения. Так уходят навсегда. Ей было легче умереть, чем выпустить руку Генри.
Мы молчали всю дорогу до гостиницы. А когда подошли к номеру, Генри посмотрел на меня и еще раз приложил палец к губам. Потом мы прилетели сюда и они поженились.
Вот и вся история. Знаешь, если бы мне об этом рассказали, я бы отнесся скептически к женщине, которая вот так спокойно меняет одного мужчину на другого. Но я видел все собственными глазами. Она тоже услышала свою судьбу.
А ты спрашиваешь, любила ли она его. Они были частью друг друга. Всегда. Ты понял меня?
Ральф еле смог перевести дыхание. Он был потрясен. Ему в голову не могло прийти, что такое бывает не в книжках. Наконец он начал понимать, что заставило его так мучительно желать эту женщину. Он попал в водоворот настоящей страсти. Он чувствовал всего лишь отблеск их любви и даже с этим не мог справиться. Что же было внутри этих отношений? Элизабет никогда не совращала его, но никогда и не скрывала своей сущности настоящей женщины. Она всецело принадлежала отцу, каждым движением, каждым вздохом, каждым подрагиванием ресниц. Он просто хлебнул чужого вина!
Мальчишка! Если бы он мог тогда понимать это. Да он и сейчас этого до конца не понимает. Он не знает, что такое любовь…
— Значит, она не могла… — убежденно проговорил Ральф.
— Не могла убить его? — уточнил Уильям. — Не могла. Я не знаю, как она будет жить без него.
— А кто тогда? — Ральф смог теперь спокойно сформулировать тот вопрос, ради которого пришел.
— Вот об этом я и хотел побеседовать, — кивнул Уильям. — Я не буду говорить тебе о своих предположениях. Это только домыслы. В этой истории надо разбираться. Можно обратиться в полицию, но это можешь сделать только ты. Или Элизабет.
— Она не будет, — покачал головой Ральф, — слишком потрясена. Да и я не буду. Не хочу, чтобы набежали газетчики. Пусть все остается как есть.
— Ты не хочешь ничего понять? — Уильям был потрясен: он совершенно не этого ожидал от сына Генри.
— Очень хочу, — спокойно ответил Ральф. Он встал и аккуратно поставил на стол стакан, который все это время сжимал в руках. То, что рассказал Уильям, освобождало его от чудовищного подозрения и примиряло с самим собой. Ему больше не надо было ненавидеть себя и Элизабет. Можно было мыслить предметно и спокойно. — Я постараюсь разобраться в этом сам, — твердо сказал он, — а вы мне поможете.
— Я хотел предложить тебе то же самое, — кивнул Уильям. — Думаю, ты сделаешь правильные выводы. А потом мы решим, как его поймать.
Он протянул руку, чтобы скрепить рукопожатием договор, но Ральф почему-то медлил. Он мрачно посмотрел на протянутую руку и тряхнул головой. Оставался самый главный и страшный вопрос. И он его задал:
— Но почему отец?..
— А с чего ты взял, что это он? — развел руками Уильям.
Мужчины посмотрели друг на друга и одновременно кивнули. Хочешь знать причины, посмотри на последствия… Все досталось Элизабет — следовательно виновна она. А если допустить, что это не так, то…
— Давай сделаем вот что, — теперь Уильям мог спокойно изложить свой план, — я найду повод собрать всех у себя. Просто понаблюдай. Расслабься и дай своему воображению свободу. Ты все поймешь сам.
— Но как вы сможете это сделать? — не понял Ральф. — Ведь эта компания собралась вместе сегодня впервые.
— Это мои проблемы, — успокоил его Уильям. — Увидишь, они все здесь будут. Преступника всегда тянет на место преступления — классика детективного жанра. Но давай договоримся, что я тоже в числе подозреваемых.
— Не понял…
— Никто не должен ничего понять раньше времени. И вообще, сделай вид, что твое сегодняшнее заявление всего лишь эмоции.
— Да, пожалуй, так и надо, — согласился Ральф. — Спасибо, Уильям. Я у вас в долгу. Вы дали мне надежду на то, что я не проклят собственным отцом.
— Иди, мой дорогой, — сказал Уильям, пожимая протянутую руку. — Когда все будет готово, я позвоню.
4
Шэрон стояла перед раскрытым платяным шкафом и с ненавистью смотрела на разноцветные тряпки. Кто, интересно, решил, что на вечеринку положено являться в чем-то невесомом и элегантном? Этого добра было у нее в избытке, потому что в Нью-Йорке она была участницей бурной светской жизни.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
