Больнее лягнуть монополию! Газеты словно соревнуются – кто больнее лягнет монополию – изыскивают факты один «круче» другого! Члену императорской семьи поднесли на полковом празднике бутылку «монопольки», а в ней – за государственными печатями и бандеролями винной монополии – обыкновенная вода! Возчики в посаде Терносуры, в городах Янове и Белгороде, чтобы не стоять в очередях за «монополькой», пьют эфир вместо водки! Газета «Волынь» злорадствует: в юго-западном крае «в чайниках, под видом кипятка продается не только водка из винных складов, но, как говорят, и контрабандная». Газета с «непрофильным» названием «Жизнь и Искусство», поддакивает: «…кое-где по захолустьям шинкарь-еврей по-прежнему вечером зажигает в своем доме приветливый огонек и ждет посетителей. Скамья и стойка в бывшем шинке остались на прежнем месте, и для неразборчивого посетителя, кроме новой казенной водки, всегда припасена и сивуха, оставшаяся от прежнего производства..». Если заявится полиция, то ушлый хозяин представляет посетителей как своих родственников. Хитрый кабатчик!
«Бей по монополии!». Но всех перещеголял в апологетике кабаку «Киевлянин». Словно официальный рупор кабатчиков, он день за днем скрупулезно изыскивает все новые и новые «безобразия, чинимые монополией» и, надо сказать, в этом деле преуспевает: «С введением водочной монополии туда поступила и поступает на службу масса фармацевтов, так что контингент фармацевтов-мужчин значительно уменьшился». «Олонецкие Губернские Ведомости»: «Учитель бежит от своего дела, с удовольствием бросает свою высокую и ответственную миссию и меняет ее на более легкую и гораздо дороже оплачиваемую службу по казенной монополии…». «Бегут в монополию» и учителя Валковского уезда, сообщают «Харьковские Губернские Ведомости»: «Некто В.П.Я., прослужив на этом поприще 14 лет, получая не более 200 рублей годового жалованья, оставил на днях школу и пошел на службу по монополии…». «Русский Вестник» пишет, что «реформа не нравится населению», что «водка вздорожала и не везде хорошо очищена, в иных местах была дурная водка». Газета «Хозяин», выступая с позиций заботы о престиже государства, замечает, что «торговля вином несовместима с авторитетом и достоинством государственной власти. Благие цели реформы были бы скорее достигнуты, если бы те материальные средства и та энергия, которые затрачиваются на организацию питейной реформы, были употреблены… на непосредственную борьбу с условиями, порождающими злоупотребление спиртными напитками…».
Челышев против. «Трезвенник» Челышев называл винную монополию «иезуитской»: лечение пьяниц и алкоголиков, государственная поддержка обществ трезвости и попечительств, антиалкогольная пропаганда финансировались деньгами, вырученными с продажи дешевой «казенки»! Челышева это просто выводило из себя: «Сами спаивают и сами же лечат! Не давайте вообще людям водку – и не надо будет лечить! Запретить водку вообще!». Нормальный вопль нормального «трезвенника». Что ж, признаемся: в России до Первой мировой войны в очередной раз водочные интересы возобладали над разумным ограничением пьянства. «Руси веселие есть пити, не можем без того быти»? Но «трезвенники» с этим не соглашались. Они готовили власти сюрприз, из-за которого события развернутся по еще более драматичному пути.
«Главный трезвенник» США. Челышев был радикален в своих суждениях. Но ему и было на кого равняться, было у кого заимствовать радикализм «трезвых» идей. Первый воинствующий «трезвенник», от встречи с которым тряслись в страхе не только владельцы кабаков целого американского штата Канзас, но даже и заматеревшие в своем деле местные пьяницы, родился в Америке. Кэрри Нейшн прославила Америку на весь мир. Штат Канзас назвал ее именем одну из своих лучших автомагистралей, украсив придорожные столбы изображениями топоров. Почему топоров? Я не могу объяснить, почему в такой демократической стране, как США, топор стал аргументом в спорах этой женщины со всей американской нацией: благо или зло виски для Америки? Впрочем, это начало XX века, 1901 год. Тогда и топор мог считаться орудием демократии. Как бы то ни было, именно с нее, с Кэрри Нейшн, все американское антиалкогольное движение и берет начало. Сперва она прославила небольшой городок Вичита. В один прекрасный день она заявилась сюда, размахивая топором и громко распевая песню: «Вперед, солдаты Христа!». Толпа шла за этим сумасшедшим крестоносцем (такое впечатление она производила), справедливо ожидая, что ее повяжут и увезут куда надо. Но она обманула все ожидания! Повернув на улицу Дагласа, она с грохотом ворвалась в бар Джима Бэриа. Крича: «Это рука Господня! Я пришла сюда спасти вас от пьяного ада! Изыди, сатана!», она обрушила свой топор на барную стойку, на зеркала, бутылки с пивом и бочки с виски. Через очень короткое время от заведения, покинутого в панике его владельцем и завсегдатаями, не осталось почти ничего. Словно циклон тут прошел, писали очевидцы.
«Циклон в юбке». Такое прозвище было у этой дамы. С разгрома бара Джима Бэриа началась борьба Кэрри Нейшн за запрещение в США спиртных напитков, которая охватила позже весь американский континент. Можно смело сказать, что Кэрри Нейшн и те, кто за нею последовали, подняли в США первую, еще, правда, не очень крутую волну общественного неприятия алкоголя, за которой последовала настоящая буря в виде поправки к Конституции США и чуть позже – «сухого закона». Что все это принесло Америке – отдельная тема, но об этой женщине я рассказываю потому, что она нашла союзников даже в далекой России. Чего только о ней не рассказывали, какие только легенды не слагали. Что так люто она ненавидела кабаки потому, что именно кабак и виски разрушили ее семью. Муж Кэрри умер от пьянства, оставив ее и маленькую дочку не только без гроша в кармане, но и без всякой надежды на светлые дни. Надо сказать, что первое время после гибели мужа Кэрри не проявляла столь явных признаков агрессии, а если и делала попытки закрыть канзасские пивнушки, то исключительно молитвами и проповедями. Ставила напротив питейного заведения старенький орган и под его аккомпанемент до глубокой ночи проповедовала здоровый образ жизни. Ее гнали прочь, даже побивали иногда камнями, но она упорно, как рыба на нерест, возвращалась на свое место и проповедовала, проповедовала, проповедовала, пока кто-то однажды не сказал: «А что, собственно, хочет эта упрямая женщина? Ради чего она мокнет под дождем и мерзнет на морозе? Какая-такая благая идея стоит за этой ее жертвенностью?»
Оживленная дискуссия. Стоило только одному человеку задаться этими вопросами и, остановившись возле Кэрри, спросить, жалея: а собственно ради чего она тут так мучается, как за этим добрым человеком потянулись другие, третьи, пятые и началась бурная и оживленная дискуссия. И вот уже Кэрри закрывает под аплодисменты горожан несколько кабаков. Закрывает их навсегда! Но деятельной Кэрри и этого мало, ей нужны громкие акции, о которых бы шла молва не только в одном городке, но и во всем штате, а там, глядишь, и по всей Америке! Она ищет такой ход и – находит! Купив в скобяной лавке топор, она заворачивает в первый попавшийся бар и громит его. После погрома бар закрывают. Потом приходит черед бара по соседству, потом того, который по соседству с соседним, потом бара следующего и т. д. Конечно, взяв в руки топор, Кэрри пошла против закона. Но она считала, что у нее есть на этот счет оправдание – закон нарушали и торговцы спиртным, ведь в Канзасе еще до общеамериканского prohibition 1919 года уже двадцать лет как действовала запретительная система продажи алкоголя.
Твердый характер. Кэрри не раз пытались купить. Не вышло. Попытались основательно запугать. Ломали ей ребра и кости, били хлыстом и дубинками, таскали за волосы, кидали в реку. И каждый раз казалось: все, она не выдержит, сломается. Неважно, физически ли, психически, но – сломается, так как, по мнению большинства, на такие подвиги никакой человек, тем более слабая женщина, не был способен. Находиться постоянно в состоянии войны практически со всей мужской частью населения штата Канзас – нет, это было невозможно. Но она была как будто из стали, подтверждая реальность поэтической метафоры, рожденной чуть позже и по другому случаю, за океаном: «…Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей…» Она не боялась никого и ничего, потому что, по ее словам, действовала по прямому указанию Всевышнего. Однажды он явился к ней в видении и сказал: «Кэрри, ты на верном пути». Это придало ей сил. На допросах в полиции она так и отвечала: «Ничего не знаю, так хочет Бог, а я лишь его справедливое орудие».
