– Давно там? Грязная?
– Не-а!
– Может, я с утра взгляну. И, Джоггер, держи язык за зубами. Если начнешь болтать об этом в пивнушке, вспугнешь того, кто их туда приляпал, и мы никогда не узнаем, что все это значит.
Он понимал, что я прав. Сказал, что будет нем, как алтарь (алтарь-кадило-могила), и я снова засомневался, на сколько кружек хватит его сдержанности.
* * *
В субботу утром я на четырехместном фургоне поехал в Солсбери, забрал разношерстных лошадей Мэриголд и к девяти часам доставил их. И только по дороге я вспомнил, что забыл прихватить с собой пакет с обедом ее конюхов. Когда я сказал ей об этом, она громогласно спросила своих служащих, но хозяина не нашлось – Выкинь, – распорядилась она. – Я в Донкастер лошадей посылаю. Отвезешь?
Скачки в Донкастере, которые должны были состояться через двенадцать дней, считались престижными и открывали сезон гладких скачек. Я уверил Мэриголд, что буду счастлив перевезти все, что она захочет, куда ей будет угодно.
– Только в отдельном фургоне, – прибавила она. – Не хочу, чтобы они подхватили какую-нибудь заразу из других конюшен. Никогда такого не позволяла.
– Договорились, – сказал я.
– Вот и хорошо. – Она слегка улыбнулась, скорее глазами, чем губами. Для нее это было все равно что закрепить договоренность рукопожатием.
Вернувшись домой, я попил кофе, съел кукурузные хлопья, поговорил с Харвом, потом с Джоггером (“Ни одной птичке ничего не сболтнул в пивнушке”), проверил дневной график и снова перетасовал водителей, засадив Дейва и Джоггера за руль.
Как Фил ни упирался, я перебросил его на девятиместный фургон, а сам сел за руль его шестиместного, который должен был собрать лошадей для скачек с препятствиями из трех разных конюшен и отвезти их вместе с конюхами в Сандаун на скачки, назначенные на вторую половину дня.
Я уж и не помню, сколько раз приходил первым к финишу в скачках с препятствиями на сандаунском ипподроме. Его скаковая дорожка настолько врезалась в мою память, что я, наверное, смог бы пройти ее с завязанными глазами. Во всяком случае, в моих бесконечных снах я вполне справлялся со всеми ее сложностями. Именно этот ипподром будил во мне безысходную тоску по тому тесному мирку, который я потерял, по той интимной, тело к телу, близости с мощным сгустком энергии, слиянию духа, мужества и целеустремленности. Разговаривая с посторонними, можно утверждать, что скачки – такая же работа, как и любая другая, но при более близком рассмотрении становится ясно, что это не правда. Преодоление препятствий на лошади на скорости в тридцать и больше миль в час лично меня приводило в такой душевный восторг, какого я никогда не испытывал в других ситуациях. Каждому свое, так я думал. По мне – высокие препятствия и мощные лошади.
Теперь я чувствовал себя в Сандауне чужим. Обидно, ничего не скажешь, но это горькая правда, как ни крути.
Как и договаривались, Патрик Винейблз ждал меня у весовой.
Начальник службы безопасности на скачках был высок и худ, глаза имел вполне подходящие, ястребиные, и – ходили слухи – в свое время занимался “чем-то в контрразведке”, хотя никаких подробностей никто не знал. Ипподромовские остряки утверждали, что он является помесью детектора лжи и пиявки, так как никому еще не удавалось его одурачить или отвязаться от него.
Как и многие до него, он руководил своим сравнительно небольшим отделом умело и решительно, и в огромной степени благодаря его усилиям дела на скачках велись относительно честно. Он нюхом чувствовал всяческие хитрости еще до того, как они приходили кому-то в голову.
Он поприветствовал меня с той небрежной дружелюбностью, которую никогда не стоило путать с доверием, и, взглянув на часы, сказал:
– У тебя пять минут, Фредди. Хватит? Подразумевалось: будь краток. Поставленный в такие рамки и видя, что у него нет времени, я начал колебаться, стоило ли мне вообще затевать это дело с советами.
– Ну, не так уж все и важно, – промямлил я. Мои колебания имели обратный эффект: посмотрев на меня более внимательно, он велел мне следовать за ним и через весовую привел в маленькую комнату, где, кроме стола и двух стульев, практически ничего не было.
Закрыв дверь, он приказал:
– Садись и выкладывай.
И я рассказал ему о трех ящиках, которые Джоггер уже успел найти под фургонами.
– Не знаю, когда их установили и что в них перевозили. Мой механик говорит, что не может поклясться, что не найдет еще несколько. Они здорово хорошо спрятаны. – Я немного помолчал. – С кем-нибудь еще такое случалось?
Он отрицательно покачал головой.
– Я, во всяком случае, не знаю. Ты в полицию ходил?
– Нет.
– А почему?
– Любопытство, наверное. Хочется узнать, кто это меня использует и для чего.
Он задумался, разглядывая мою физиономию.
– А ты используешь меня в качестве страховки, – промолвил он наконец, – на тот случай, если какой-нибудь твой фургон прихватят на контрабанде.
Я не стал отрицать очевидное.
– Все равно хочу их сам поймать.
– Гм. – Он пожевал губами. – Мой совет, брось ты это дело.
– Не могу же я просто сидеть сложа руки, – запротестовал я.
– Дай мне подумать.
– Спасибо, – сказал я.
– Полагаю, – нахмурился он, – здесь нет никакой связи с тем человеком, что умер в одном из твоих фургонов? Я слышал об этой истории.
– Право, не знаю. – Я рассказал ему о госте в маске. – Представления не имею, что он искал. Если что-то из того, что принадлежало покойнику, то явно зря, полиция все забрала. Потом я подумал, а не хочет ли он что-нибудь оставить? Он был весь в грязи и пыли, и я решил, что он валялся на земле, и попросил механика проверить, не прикрепил ли он чего под фургоном.
– Ты думаешь, это его работа?
– Нет. Тот контейнер был там давно, весь покрыт грязью и смазкой.
Еще я рассказал ему, что у фургона, на котором я в тот день ездил в Сандаун, над топливным баком была закреплена вместительная труба.
– Ее трудно заметить, даже если специально искать, просто глядя снизу вверх, – объяснил я. – Фургоны построены по принципу вагонов, у них борта значительно ниже шасси. Для аэродинамики и красоты. Да вы, наверное, знаете сами. Мои строили в Ламборне. Очень хороши. Короче, борта прикрывают все механизмы, расположенные под фургоном. Там и бомбу можно спрятать.
