— Вы сказали “видимо”? — прервал Беркович Левингера, уловив заминку в рассказе.
— Да, потому что точно узнать уже не у кого, — вздохнул собеседник. — Марку передали коробку, а часа через два медсестра вошла в палату и увидела, что он мертв. Медицинское обследование показало, что Марк умер от отравления.
— Что с конфетами, оставшимися в коробке? — резко спросил Беркович.
— Ничего, старший инспектор. Там яда не оказалось. Видимо, Марку сильно не повезло — он съел именно ту конфету, что была отравлена.
— Жена вашего друга действительно посылала эту коробку?
— О чем вы говорите! Естественно — нет.
— Вы сказали, что коробку передал посыльный. От какой фирмы? В больнице должны были расписаться на бланке.
— Должны были, наверно. Но никакого бланка посыльный не предъявил. Просто передал коробку для Марка Эскина, никто и не подумал, что здесь мог заключаться какой-то подвох. Сказал, что это от жены. И уехал.
— Понятно, — сказал Беркович, помолчав. У него не было ни малейших оснований вмешиваться в действия местной полиции — наверняка расследование идет по всем правилам. Что он мог сказать Левингеру?
— Я попробую навести справки, — пообещал Беркович. — Но если мои коллеги пришли к выводу, что это бытовое отравление, а не убийство, то наверняка у них есть соображения, о которых вы не знаете.
— Какие соображения? — возмутился Левингер. — Впрочем, я доверяю вам, старший инспектор, мне о вас много рассказывали. Если вы поинтересуетесь, вам они скажут больше.
— Это действительно убийство? — спросила Наташа мужа, когда они возвращались домой.
— Полиция почему-то утверждает, что нет, — сказал Беркович. — Завтра узнаю точнее.
С утра в управлении было тихо, рутинной работы оказалось мало, и старший инспектор отправился в Нетанию, чтобы поговорить с коллегой Бени Нахалем, занимавшимся делом о смерти Эскина.
— Я не собираюсь вмешиваться, — заранее предупредил Беркович. — Просто знакомый очень просил поинтересоваться, он почему-то думает, что полиция скрывает истинные обстоятельства.
— Мы действительно объявили, что это бытовое отравление, — нехотя признался Нахаль. — Не хотим спугнуть убийцу, ведь им может оказаться кто угодно, даже тот, кто просил тебя навести справки.
— Да, мне это тоже в голову приходило, — кивнул Беркович. — Посыльного не нашли?
— Нет. Как его найдешь? Никто даже не видел, на чем он приехал — скорее всего, на мотоцикле, поскольку на нем был черный мотоциклетный шлем с очками, полностью скрывавшими лицо. Но мотоцикла не видели, узнать посыльного невозможно, черные шлемы есть у тысяч мотоциклистов. А сказал он только одну фразу: “Пожалуйста, передайте коробку конфет Марку Эскину в восьмую палату, это ему от жены”. Все.
— Яд был в конфете?
— Больше негде. Очень сильный синтетический яд, действует в считанные минуты. Эскин успел съесть три конфеты — в третьей, похоже, и находился яд.
— У кого-то был мотив для убийства?
— Нет, явных мотивов нет ни у кого. Враги у Эскина, конечно, были, и все знали, что он в больнице.
— Знали, в какой палате?
— В регистратуре утверждают, что звонили по меньшей мере четыре человека, справлялись о состоянии Эскина и спрашивали, где он лежит. Представились друзьями, фамилий не называли. Так что…
— Мужчины?
— Да, все четверо звонивших — мужчины. Мы сейчас проверяем деловые связи Эскина. Скорее всего, это кто-то из тех, кому он сильно насолил. Но как доказать, даже если обнаружится мотив? Нет, Борис, мне это дело представляется мало перспективным.
— Если я попрошу показать злосчастную коробку, это не будет нарушением субординации?
— Да ради Бога, Борис, если это тебе интересно!
Нахаль открыл сейф, где хранились вещественные доказательства.
— Отпечатки пальцев, конечно, отсутствуют? — поинтересовался Беркович прежде, чем брать коробку в руки.
— Полностью, — кивнул Нахаль. — Мотоциклист был в перчатках, а тот, кто держал коробку до него, все стер.
— Или стер сам посыльный, — заметил Беркович.
— Или он, — согласился Нахаль.
Коробка ничем не отличалась от других, Беркович и сам любил такие конфеты, только, конечно, не в диетическом исполнении. На круглой металлической крышке голландские дети играли в снежки на фоне бюргерских домиков с красными остроконечными крышами.
— Тебе ничего не кажется странным в коробке? — спросил Беркович.
— Обычная коробка, — пожал плечами Нахаль. — Эксперты исследовали ее. Точно такие есть почти в каждом супермаркете.
— Такие, да не такие, — пробормотал Беркович.
— Что ты хочешь сказать?
— Нет, ничего. Пожалуй, ты прав, обычная коробка. Извини, Бени, что помешал тебе.
— О чем речь, Борис! Приезжай, тебе всегда рады.
Выйдя из полицейского участка, Беркович позвонил Левингеру и сказал, что хочет с ним встретиться. Договорились вместе выпить кофе в торговом центре “Азриэли” и неплохо посидели в тихом углу, где им никто не мешал. Беркович много узнал о том, как жил и чем занимался покойный Эскин, сам же практически не удовлетворил интереса Левингера, по сути не ответив ни на один из его многочисленных вопросов.
— Скажите, — спросил Беркович, когда они уже спускались в лифте на подземную стоянку, — среди знакомых вашего друга были люди, страдающие дальтонизмом?
— Мири, жена Марка, — не задумываясь, ответил Левингер. — А почему вы спрашиваете?
— Мири, — задумчиво повторил Беркович. — Нет, ничего, я просто так интересуюсь.
Разумеется, Левингер ему не поверил.
Попрощавшись, Беркович поехал не в управление, где его ждали дела, а в больницу, где скончался несчастный Эскин. Полчаса спустя он разговаривал с миловидной девушкой лет двадцати по имени Марта — именно она в день, когда умер Эскин, приняла коробку конфет у посыльного в черном шлеме.
— Скажите, у мотоциклиста был низкий голос или высокий? — спросил Беркович.
— Низкий, — сказала девушка. — Немного хриплый.
— А фигура… Я хочу сказать: могла ли это быть женщина?
— Женщина? — удивилась Марта. — Почему женщина? Хотя… Вот вы спросили, и я вспоминаю… Пожалуй, в фигуре действительно было что-то женское, хотя трудно судить, когда на человеке огромные штаны, балахон… И шлем этот… Голос? Это мог быть мужчина, но и женщина при желании могла говорить таким голосом.
— Спасибо, — сказал Беркович. — Вы мне очень помогли.
Из больницы он направился домой к Эскиным. Жена и дочь сидели шиву по покойному, в салоне находилось еще несколько человек, и Беркович посидел со всеми, а потом тихо отозвал Мири в другую комнату.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
