3
Коустонскую сельскую школу я покинул в марте 1965-го и на следующий месяц оказался в «Стаутс-Хилле» – единственным новым учеником летнего триместра.
Сейчас уже сентябрь. Сэмюэль Энтони Фарлоу Банс и горстка других новичков – это все мелюзга, Стивен же Фрай, который кричал в классе «Мисс, мисс!» и хихикал с девчонками на краю площадки для игры в «классики», скончался, а на место его заступил Фрай, С. Дж. Фрай, молодой Фрай, Фрай-младший, юный Фрай, Фрай Второй, Фрай-Джуниор или, что хуже всего, Мелкий Фрай.
Школа «Стаутс-Хилл», как я уже говорил, представляла собой пародию на замок, каменные башенки и бастионы ее возвышались на холме Бери, под которым притулилась деревушка Ули. На школьном гербе красовался зимородок (являвшийся, вероятно, отсылкой и к школьному озеру, и к преданности главы школы Роберта Ангуса идее дать своим юным подопечным золотые школьные годы), под зимородком значился начертанный на свитке девиз школы: «Τοιζμελλονσι» – «Ради будущего». Corpus studenti[33] (как-никак образование нам предстояло получить классическое) слегка превышал пять сотен человек, мальчики были разделены по четырем «Домам»: «Зимородки», «Выдры», «Осы» и «Пантеры». Общие спальни носили названия деревьев – «Ильм», «Дуб», «Бук», «Платан» и «Кипарис».
Столовая ложка витаминного коктейля на ночь, капсула с жиром из печени палтуса за завтраком (впоследствии замененная более приятным «Халиб-оранжем», что, в общем, то же самое, только в сахарной облатке), обучение игре на каком-либо музыкальном инструменте, верховой езде, хождению под парусом, планеризму, лисьей охоте, преподавание элоквенции, умения читать следы, стрелять и фотографировать – все это относилось к разряду Дополнительных Услуг и оплачивалось тоже дополнительно: каждый триместр родители учеников получали соответственный счет, в гинеях. Приходящие ученики в «Стаутс-Хилл» не принимались, а отличающуюся редкостной импозантностью школьную форму – в состав ее входила расчудесная зимняя куртка с рисунком «в елочку» (в середине этой книги есть фотография, на которой брат облачен именно в эту куртку, а на плече его сидит обезьянка), летние рубашки «Аэртекс», зимние «Клайделла», шапка, канотье, серый костюм для праздничных дней и посещения церкви, блейзеры, джемпера, галстуки, спортивные рубашки, спортивные свитера, шорты, змеиной кожи ремень с цветами школы (те, кому исполнилось десять, могли, хоть и не были обязаны, носить брюки) и совершенно фантастическое количество носков спортивных, носков форменных и положенного вида эластичных подвязок для крепления названных носков, – все это родителям надлежало заказывать исключительно у Дэниела Нила с Ганновер-стрит, а впоследствии, когда Дэниел Нил отошел от дел, у Горринджа с Кенсингтон-Хай-стрит. Вся одежда должна была метиться бирками с именем владельца – прекрасный бизнес для «Мсье Кэш и Компани», заправлявших в те времена на рынке именных меток. Еще одним важным элементом был, разумеется, ящик для сластей с запечатленными на исподе крышки фамилией и инициалами владельца.
Помимо девиц Ангус, женский состав школы включал Систер Пиндер, чей муж служил в Королевском военно-морском флоте, – величавая мантилья, накрахмаленные манжеты и перевернутые вверх ногами часики-кулон (из тех, что входят в наряд медицинской сестры, какой мечтает получить на Рождество каждая девочка). Предпочитавшийся ею метод наказания, которое получали те, кто выводил ее из себя, сводился к резкому шлепку металлической линейкой по ладони – совсем не такому болезненному, как вам представляется. У нее имелся сын моего примерно возраста, Джон, собиравшийся, если я верно помню, поступить в Пангборнский флотский колледж. Откуда мне знать, может, он теперь уж и адмирал, хотя большинство моих однокашников избрало, насколько я в состоянии судить, работу в Сити, в рекламе, торговле недвижимостью, кинопроизводстве – или радостно удовольствовалось положением нуждающихся столяров (с малой примесью керамистов) в Корнуолле. Таково мое поколение. Точно так же, как в фильмах «Ну, давай», у нас имелась сестра-хозяйка, она же «матрона», – при моем появлении в школе должность эту исполняла миссис Уотерстон, а звали ее Матей или Пузырящейся Матей, по одноименной детской пенке для ванн. И у нее тоже учился в нашей школе племянник, но, боюсь, о нем я почти ничего не помню.
Матроны-помощницы наплывали и уплывали, подобно летнему ветерку, – единственной, кого я способен припомнить хоть с какой-то ясностью, была блондиночка в очках, которую звали Мерилин (моя решительно не надежная память уверяет, будто она была евангелисткой). Мерилин играла на гитаре и, если ее просили, усыпляла нашу спальню колыбельной, где шла речь (коли я не спятил окончательно) о каком-то невразумительном «Эль-Пасо». Мерилин удалось завоевать сердце моего брата Роджера – во время летнего пешего похода по острову Уайт: он вернулся домой со стеклянным маяком, заполненным слоями разноцветного песка с берегов Райда, и адамовым яблоком, сильно превосходившим размерами то, с каким уехал. Символичность этого маяка есть деталь до того избитая, что только реальной жизни хватает нахальства ввести ее в ткань повествования. Секретарша школы, миссис Уолл, носила опрятные твидовые костюмы и приятно пахла цитрусами и перчиком. По-моему, ее звали Энид. Школьного повара звали Кен Хант, его яичные и куриные блюда раз за разом становились жертвами нескончаемых спунеристских острот, увидеть которые на этих страницах вам наверняка было бы неприятно. У него имелось двое помощников: Силия, невероятно толстая, густоволосая испанка, относившаяся ко мне во все проведенное мной в «Стаутс-Хилле» время с ошеломляющей материнской заботливостью, и ее муж, Абиел, почти такой же толстый, волосатый, испанистый и столь же великодушный со мной.
Еще у нас был старший слуга, мистер Дили, перед которым я просто-напросто трепетал. Он носил клетчатые брюки и, похоже, при всякой нашей встрече имел сказать мне только одно: «Ну-ну, мастер Фрай, ну-ну». Каждый раз, как я смотрю фильмы наподобие «Крик и плач» или «Смех в раю»,[34] мне снова слышатся его почти жуликоватые интонации, лежащие, так сказать, где-то посередке между Джеком Уорнером[35] и Гаем Миддлтоном.[36] И у него, в свой черед, имелся сынок по имени Колин, на голове которого был устроен набрильянтиненный кок, украшавший, как я теперь понимаю, исполнителей в стиле «рокабилли». Колин состоял на подхвате у отца, умел пускать изо рта колечки дыма и свистеть сквозь зубы, в точности воспроизводя звук казу. Кроме того, он был хранителем ключа от школьного буфета, что придавало его персоне особую весомость. Школьный парикмахер, Джон Оуэн, появлялся у нас раз в неделю; он находил мое имя забавным, поскольку оно напоминало ему о знаменитом аукционисте (знаменитом аукционисте? Ну да, по-видимому, так) Фредерике Фрае. Подстригая меня, Оуэн снова и снова повторял: «Фредерик Фрай, ЧИА, Фредерик Фрай, ЧИА. Член института аукционистов. Фредерик Фрай, ЧИА».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
