– Товарищ полковник, он сдается. Сдается, говорю, раскаивается… Симпатичный такой. Зажигалку мне подарил в виде пистолета. Ага, понятно. Есть, все понял.
Он повесил трубку.
– Вы посидите, – сказал майор Джону Смиту, – нет, нет, не здесь, – остановил он диверсанта, который уселся в кресло под огромным портретом Дзержинского, – вы посидите в камере, а затем полковник Громобоев лично вас допросит.
– Меня будут пытать? – спросил Джон Смит.
Майор искренне расхохотался:
– Мы такими делами не занимаемся. Вы не в гестапо, а в советском учреждении.
Однако майор сказал неправду. Пытки начались сразу после того, как захлопнулся штырь на обитых железом дверях. Дело в том, что за стеной какой-то пьяный уголовник целый день фальшиво распевал:
А я иду, шагаю по Москве…
Это была страшная пытка. Измученный шпион хотел уснуть, но ежеминутно его будил звонкий тенор соседа-арестанта:
…И я пройти еще смогуДалекий Тихий океан,И тундру, и тайгу…
Джон Смит начал колотить в стену табуреткой, но в ответ раздавалось:
…И если я по дому загрущу…
День и ночь прошли в страшных мучениях.
Тем временем в Москву через Никитские ворота проник Боб Кларк, американский шпион, задачей которого было разыскать Джона Смита и объединиться с ним для совместных действий.
То и дело оглядываясь, Боб Кларк шел по улице. Костюм его был тщательно продуман. Мягкая, надвинутая на глаза шляпа, темные очки, поднятый воротник. В правой руке он держал кусок сливочного мороженого. Левый карман его заметно оттопыривался. Там лежала портативная рация.
Все с удивлением провожали его глазами, ибо там, где шел Боб Кларк, на мягком асфальте оставались четкие следы в форме раздвоенного копыта.
– Видать, шпион, – сказал один прохожий, – у них всегда так, специальные чурки привяжет к галошам и коровой притворяется. Так и шастают через границу, так и шастают.
– Эвон сколько развелось ихнего брата, шпиона, – произнес другой.
– Не говори, – поддакнул третий, – от этих приезжих коренному москвичу житья не стало…
Боб Кларк поднялся на второй этаж. Вышла молодая полная женщина и сказала:
– Петра Ивановича нет дома. Я жду его. Заходите, выпейте чаю. Он должен был вернуться час назад. Я уже начинаю волноваться. Заходите же.
– Нет, нет, не беспокойтесь, – сказал Боб Кларк, – я загляну попозже.
Несколько часов он бродил по городу, спускался в метро, пил газированную воду, читал газеты, смотрел, как плещется река, стоял перед витриной антикварной лавки, которая оказалась салоном модных шляп, затем вновь направился по адресу.
– Еще не приходил, – сказала Надя, – не знаю, что и думать.
– Вы только не нервничайте, – сказал Боб Кларк, – вам нельзя… Сидит он где-нибудь с друзьями за кружкой пива…
Надя вздохнула. Она знала больше, чем предполагал Джон Смит, а чего не знала, о том догадывалась. Итак, Надя вздохнула и запела высоким чистым контральто:
Эх, нет цветка милей пионаЗа окошком на лугу,Полюбила я шпиона,С ним расстаться не могу.Эх, у Прасковьи муж водитель,У Натальи муж завмаг,У Татьяны укротитель,У меня – идейный враг.Эх, прилетел он из НебраскиНа советские луга,Но зато какие глазкиУ идейного врага.Эх, не шуми под ветром, поле,Не дрожи, кленовый лист,Ох, ты, дроля, милый дроля,Почему ж ты не марксист?..
До вечера Боб Кларк ждал у ворот на лавочке, но Джон Смит так и не появился.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Боб Кларк расстегнул пуговку на вороте, снял пиджак и задумался. Потом он рассеянно откусил кусок сливочного мороженого и внезапно съел его целиком.
– Что же делать, – опомнился шпион, – как же я теперь без мороженого? Один в незнакомом городе. Загляну-ка я в Третьяковскую галерею. Столько слышал от разных туристов, а побывать не довелось.
Так он и сделал.
Наутро Джона Смита вызвал к себе полковник Громобоев. Он шагал по кабинету, задорно напевая:
Я суровый контрразведчик,Не боюсь глубоких речек,Не боюсь высоких крыш,А боюсь я только мышь!
Джон Смит вошел.
– Кто вы такой? – спросил полковник.
– Майор Джон Паркер Смит, сотрудник американской разведки.
– Люди делом занимаются, а ты?..
– Я больше шпионить не буду, – сказал Джон Смит.
– Почему это вдруг?
– Мне надоело.
– А много ль ты успел набедокурить? – спросил полковник.
– Да как вам сказать, порядочно. Месяц назад в ресторане стул опрокинул, шуму было. Потом как-то раз за автобусом бежал, толкнул старушку. Стукнула она меня кошелкой по спине, но ничего, отлежался. Вот, кажется, и все.
Полковник задумался. В кабинете тикали часы. По карнизу шумно прогуливался голубь.
– Ладно, – сказал наконец Громобоев, – можешь идти.
– То есть как? – не понял диверсант.
– Ты свободен. Коллектив благодари. Химчистка № 7 берет тебя на поруки.
Бывший шпион недоверчиво взглянул на офицера, но тот с улыбкой кивнул ему и придвинул к себе бумаги, давая понять, что разговор окончен.
Джон Смит попрощался дрогнувшим голосом, направился к дверям, потом вернулся и сказал:
– Гражданин полковник, мне стыдно злоупотреблять вашим благородством, но один вопрос не дает мне покоя. Дело в том, что у меня есть домашнее животное.
– Какое именно? – спросил Громобоев.
– Да так, – ответил Джон Смит, – волчишка небольшой. Нельзя ли о нем позаботиться? Приобщить к созидательному труду?
– Ну что ж, – сказал полковник, – будет какой-нибудь склад охранять.
– Вы понимаете, какая штука, – возразил недавний диверсант, – он у меня, вообще-то, работник кабинетного толка.
– А как по характеру?
– Тонкий лирик со склонностью к унынию.
– Минутку, – сказал полковник и набрал короткий местный номер. – Майор Кузьмин? Говорит полковник Громобоев. Как у нас с медперсоналом в детских учреждениях? Острая нехватка? Ясно. Ну вот, – обратился он к Джону Смиту, – пускай оформляется в детские ясли на улице Чкалова, 5.
Через минуту Джон Смит вышел на улицу и быстрой походкой зашагал домой.
Полковник Громобоев встал, подошел к окну и взглянул сверху вниз на нашу землю, которая крутится испокон века, таская на себе нелегкую поклажу – человечество!
Роль
Около двенадцати спиртное кончилось. Лида достала из шкафа треугольную коробку с надписью «Русский бальзам».
Дорожинский повертел в руках крошечные бутылочки и говорит:
– Это все равно что соблазнить малолетнюю…
Дорожинскому было пора идти, он нам мешал. Сначала я думал, что ему нравится Лида. Но когда он поинтересовался – где уборная, я решил, что вряд ли. Просто он не мог уйти. Знал, что пора, и не мог. Это бывает…
На кухне был диван, и Лида предложила:
– Оставайся.
– Нет, – сказал Эдик, – я буду думать, чем вы там занимаетесь.
– Не говори пошлостей, – сказала Лида.
– А что я такого сказал? – притворно удивился Дорожинский.
Он заявил, что хочет выкурить сигарету. Все молчали, пока он курил. Я – оттого, что злился, а Лида всегда была неразговорчивой.
