В чем здесь сложность?
Главным препятствием на пути такого отождествления «ученика Феодосия», как рекомендует себя автор новеллы об обретении его мощей [Ип., 204], с автором «Жития Феодосия» в том виде, в котором оно известно в Успенском сборнике XII-XIII вв. и в Патерике Киево-Печерского монастыря, оказываются необъяснимые противоречия упоминаемых фактов, систематизированные в последнее время А.Г.Кузьминым49. Действительно, эти расхождения необъяснимы, если полагать зависимость текста ПВЛ от редакции «Жития…» Патерика Киево-Печерского монастыря или даже Успенского сборника. Однако их можно объяснить позднейшими переработками50, особенно ярко проступающими в лексике и стилистике этих текстов, сохранивших очень мало общего с тем, что мы находим в ПВЛ. Наоборот, отсутствие имени автора в текстах ПВЛ и ряд неизбежных сокращений для использовании этих текстов в «летописце», над которым, как свидетельствует сохранившаяся фраза в списке Воскресенской летописи «азъ же грешный, иже и летописание се въ то время писахъ, вземъ мотыку, начахъ прилежно копати»51, работал Нестер/Нестор, дает все основания рассмат____________________
49 Кузьмин А.Г. Начальные этапы…, с. 146-147 и др.
50 Одним из таких противоречий является вопрос о том, кто хоронил Ярослава - Всеволод, как это следует из новеллы ПВЛ, или Изяслав, как сообщает «Житие Феодосия». Автор рассказа о смерти Ярослава объясняет этот факт отсутствием Изяслава и Святослава в Киеве, однако кто-то из последующих обработчиков «Жития…» в Печерском монастыре, многим обязанном Изяславу, мог посчитать это ошибкой и «нарушением субординаци», которую и исправил.
51 ПСРЛ. т. 7, с. 5; в Ипатьевском списке - «азъ же вземь рукалью (т.е. рогалью. - А.Н.) начахъ рамяно копати» [Ип., 201]
62____________________
ПОВЕСТЬ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ
ривать «краеведа» в качестве его alter ego. Однако не будем торопиться.
Смена сюжетов, обусловленная переходом повествования к событиям более близкого к рассказчику времени, означает и смену примет, на которые может опираться исследователь ПВЛ. Таким ориентиром, начиная со смерти Ярослава в 6562/1054 г., становится, в первую очередь, выделение его сына Всеволода указанием, что тот «бе бо любимъ отцемь паче всея братья» [Ип., 150]. Последнее может свидетельствовать не только о действительном факте (младший, т.е. последний сын у престарелого отца безусловно становится любимцем), но и о личном расположении автора ко Всеволоду, что позднее получает свое выражение в написанном им панегирике этому князю под 6601/1093 г.: «Сии благоверный князь Всеволодъ «…» любимъ бе отцемь своимъ; яко глаголати отцю его к немо: сыну мои, благо тобе, яко слышу о тобе кротость и радуюся, яко ты покоиши старость мою; аще ти Богъ подасть прияти власть стола моего по братьи своей с правдою а с ненасильемь, то егда Богь отведеть тя от житья твоего, то ту ляжеши, идеже азъ, оу гроба моего, понеже люблю тя паче братья твоея» [Ип., 207-208], - симпатия, которая в последующем переходит у автора и на сыновей Всеволода, Владимира и Ростислава.
Вместе с тем, в описании княжеских похорон у этого автора прослеживается определенное клиширование, впервые встреченное при описании похорон Ярослава: «Всеволодъ же спрята тело отца своего, вьзложивъ на сани и повезоша Кыеву, Попове по обычаю песни певше, и плакашеся по немь людье»52 [Ип., 150-151]. Эти «обычныя песни», т.е. обрядовые, впервые появляются при описании киевской Софии, созданной Ярославом («в ней же обычныя песни Богу вьздають в годы обычныя» [Ип., 141]), затем при описании погребения Всеволода в 6601/1093 г. («вземше тело его с обычними песми и положиша оу святой Софьи» [Ип., 208]), Ростислава Всеволодовича в том же 6601/1093 г. («и песни обычныя певше, и положиша и въ церкви святое Софье, у отца своего» [Ип., 212]), Святополка Изяславича в 6621/1113 г. («и плакашеся по немь бояре и дружина его вся, певше над нимь обычныя песни» [Ип., 275]), и Владимира Всеволодовича в 6634/1126 г. («и спрятавше тело его, положиша у святей Софье, въ отьца Всеволода, певше обычныя песни над нимъ» [Ип., 289]), после чего данная синтагма исчезает из летописи.
____________________
52 В Лаврентьевском списке: «попове поюще обычныя песни» [Л., 162].
КРАЕВЕД-КИЕВЛЯНИН В ПВЛ____________________
63
Другой возможной приметой оказывается написание имени «Иван» (при «Иоан/Иоанн» в дополнениях), одинаково характерное как для «краеведа», так и для «ученика Феодосия», причем протяженность его бытования в летописи со 6582/1074 по ст. 6632/1024 г. совпадает с использованием клише «обычныя песни».
Наличие мелких фактографических заметок между 6563/1055 и 6571/1063 гг. отмечает переход от ретроспективных сюжетов, явившихся следствием переработки имевшихся у летописца более ранних текстов, к сюжетам, которым «краевед» был сам если и не свидетелем, то современником. В первую очередь, это касается компактной группы известий 6572/1064 - 6574/1066 гг. о событиях в Тмуторокане, о которых «краевед», будучи монахом Киево-Печерского монастыря, мог узнать как от игумена Никона до его смерти в 1088 г., так и от знакомых ему участников событий, начиная с Порея, Вышаты, Яна Вышатича, Чудина и кончая самим Святославом Ярославичем, посещавшим Печер-ский монастырь. Эти «тмутороканские известия», сохранившиеся в ПВЛ, похоже, далеко не в полном своем объеме, содержат имена киевлян, с которыми читатель встречается в последующих рассказах о событиях в Киеве и в его окрестностях, в ряде случаев переданных с конкретностью очевидца. Речь идет здесь не только о «детище, вьвержено в Сетомле», которого «позоровахомъ и до вечера» 53, но, в первую очередь, о волнениях в Киеве конца 60-х годов, переданных им со слов очевидца, находившегося рядом с Изяславом, когда на княжий двор ворвались мятежные киевляне: «а кьнязю изо оконца зрящу и дружине стоящи оу князя; рече Тукы, Чюдиновь брат, Изяславу: видиши, княже, людье вьзвыли; поели, ать блюдуть Всеслава» [Ип., 160].
Брата Туки, Чюдина, «краевед» не оставит упомянуть и под 6580/ 1072 г. в связи с переносом в новую церковь мощей Бориса и Глеба, причем упомянуть именно по-свойски, что «бе бо тогда держа Вышегородъ Чюдинъ, а церковь - Лазорь», поскольку им не нашлось места в описании церемонии. Наконец, и «Тукы, Чюдинъ брать», и «Порей», бежавший некогда с Вышатой в Тму-торокан, названы им в числе павших в битве при Сожице 25 августа 6586/1078 г. Это последняя горстка имен, благодаря разнообразным комментариям «краеведа», протягивает невидимые нити от сюжетов середины X в. к концу XI в., цементируя повествование, и, вместе с тем, позволяет высказать предположение,
____________________
53 Обычное недоумение исследователей по поводу «недостойности» такого времяпрепровождения для монахов, основано на их собственной невнимательности к возрасту «ученика Феодосия», которому в то время было не более 10-12 лет, и он не был никак связан с Печерским монастырем.
64____________________
ПОВЕСТЬ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ
что автор был связан с ними, быть может, но только узами знакомства, но и близкого родства, будучи представителем киевской аристократии. Косвенным образом это подтверждают и оброненные выше замечания «ученика Феодосия» о старце Яне и его жене Марии, с которыми был дружен как Феодосии, так, судя по всему, и сам автор, бывавший в их доме.
Действительно, начиная с 60-х гг. XI в., т.е. с годов детства «краеведа» (если в 1072-1073 гг. ему было 17 лет), читатель вступает в «его собственное время», заполненное множеством событий, причем основное внимание «краеведа» направлено не столько на монастырские дела, сколько на борьбу князей за власть - сначала внутри «триумвирата Ярославичей», затем между старшими и младшими князьями, и всё это на фоне обостряющихся отношений Киева и Степи. Именно теперь наиболее определенно выявляются симпатии и антипатии «краеведа», выступающего безусловным приверженцем сначала Изяслава Ярославича (с которым связана семья Тукы и Чудина), затем - Всеволода Ярославича и, наконец, - Владимира Всеволодовича (Мономаха). Наоборот, ни Святослав Ярославич, ни его сыновья, приводящие половцев в борьбе за отцовское наследие, не пользуются его симпатией и поддержкой, хотя он и не отрицает их прав на свою долю «в Руской земле».
Время жизни и работы «краеведа-киевлянина», как мне кажется, отмечено в ПВЛ также его повышенным интересом к необычным явлениям природы («детище» в Сетомли), различного рода небесным знамениям (солнечным и лунным затмениям, галло, полярным сияниям) и чудесам, а также острым любопытством к миру языческих верований, проявляющемуся в народных толках и выступлениях «волхвов», причем всему этому он пытается найти объяснение в книгах54. Первую такую заметку, сообщающую о рождении Всеслава Брячиславича «от волъхвования», читатель обнаруживает под 6551/1043 г., а первое природное «знамение не на добро» о течении Волхова вспять - под 6571/1063 г. с указанием на события 1067 г.
