Герцог чувствовал, что его гнетущее настроение передается и женщинам, сидящим по левую и правую стороны от него.
После того как его соседки поняли тщетность своих попыток добиться хоть какой-нибудь реакции на их воодушевленные замечания, они стали искоса поглядывать на него и переговариваться с другими гостями.
И лишь когда леди удалились в свою комнату и мужчинам был предложен портвейн, к нему подсел маркиз и неуверенно сказал:
– Надеюсь, мы сделали все, как ты просил, Бак. Элизабет и Маргарет выбились из сил, лишь бы ты был доволен.
– Я бы остался доволен, если бы меня здесь сейчас не было!
Маркиз вздохнул.
– Я знаю, но раз ты заезжал в Лондон, то знаешь, какую линию гнет Эдмунд.
– Знаю!
– Из него так и хлещет фонтан лжи, – сердито сказал маркиз, – и он готов изливать ее всем, кто пожелает, и, к сожалению, такие находятся.
Герцог поджал губы, а Холл продолжал:
– Хотя мне известно, что он отчаянно обеспокоен. Кредиторы требуют у него возврата кредитов.
– Ему следовало ожидать этого.
– Конечно, но в целом ситуация мне не по душе. Отчаявшись, люди совершают отчаянные поступки, Бак, и тебе это хорошо известно.
– Не представляю, что можно сделать еще более отчаянное, чем жениться на Лотти!
Маркиз снова вздохнул.
– Надеюсь, ты прав, но в данных обстоятельствах я чувствую себя неуютно.
– А как ты думаешь, что чувствую я? – яростно спросил герцог.
Маркиз промолчал, и разговор прервался. К счастью, вечер завершился рано, так как большинство родственников были в годах и многим из них еще предстояло покрыть большие расстояния, возвращаясь домой.
Маркиза ясно объяснила им, что после венчания они не смогут остаться в Бакхерст-парке, так как в первые дни медового месяца там будет находиться герцог.
По правде говоря, это было лишь догадкой Элизабет: у нее не было ни малейшего представления о планах брата после свадьбы.
Она написала ему два письма, спрашивая, куда он собирается на медовый месяц, но он не ответил, и ей оставалось лишь надеяться, что он обо всем договорился с мистером Дэлтоном. Во всяком случае, она была уверена, что первую ночь он проведет в Бакхерст-парк, и хотела, чтоб никто ему не мешал. Она также рассчитывала, что ей удастся поговорить с Баком до приезда гостей, но поскольку он опоздал, она печально подумала, что дальше она бессильна. Ей оставалось лишь молиться о том, чтобы выражение, не покидавшее его лица в течение всего ужина, не напугало Сэмелу с самого начала.
С каждым посещением Прайори она все больше привязывалась к будущей свояченице, убеждаясь, что Сэмела отличалась всеми достоинствами, которых Бак требовал от будущей жены.
В то же время ее друзья в Лондоне рассказывали, как соблазнительна баронесса и как они с Баком не расстаются после приезда из Лестершира.
– Почему судьба распорядилась, чтобы эта женщина вторглась в его жизнь именно в это время? – спрашивала Элизабет мужа.
– Она очень привлекательна!
– Все женщины Бака были такими, но у нее к тому же ужасающий акцент!
– Она как сирена, и, полагаю, именно этот тип женщин всегда нравился Баку. Я мог бы назвать полдюжины красавиц, со змеиной грацией крутившихся около него, и считавшихся женщинами опасными – вроде тебя.
– Конечно, я думаю, что они опасны. Я люблю Бака, и ты, Артур, также привязан к нему; мы все желаем ему счастья в браке. Но какие шансы у Сэмелы конкурировать с такой женщиной, как баронесса?
Не получив от супруга ответа – он лишь пожал плечами, – она смятенно подумала: все, что можно, она уже предприняла и сделать большего была не в силах.
Следующее утро выдалось ослепительно солнечным, и можно было найти удовлетворение хотя бы в том, что сад, в котором со дня объявления свадьбы лихорадочно трудились садовники, радовал глаз красотой цветочных клумб и газонов.
Церковь также поражала своим убранством, и когда гости наполнили ее разноцветьем своих одежд, маркиза подумала, что Сэмела оценит венки из белых цветов, расставленные вокруг алтаря, и похожие на звездочки белые орхидеи, покрывавшие сам алтарь.
«Они похожи на нее», – подумала Элизабет, и сама удивилась тому, как поэтично это звучит.
Сэмела уже отметила, как очаровательно принарядили деревню, которую они миновали по пути к церкви, расположенной в начале большого парка.
Жители деревни были в восторге от того, что герцог женится; это означало возможность повеселиться на славу, а вечером полюбоваться фейерверком! Поэтому они, кто как мог, украсили свои домики и соорудили две триумфальные арки, под которыми должна была пройти невеста перед венчанием.
Граф Кенуин и Сэмела жили в своем замкнутом мире, целиком погруженные в собственные проблемы, и не имели никакого представления о том, как ими восхищались деревенские жители и как их любили.
Можно себе представить, как удивился бы граф, если бы узнал, что местные жители ценят его красоту и отвагу и, сочувствуя его печальному положению, жалеют и в то же время уважают.
«Вот это настоящий джентльмен, – говорили фермеры и их жены, – и ужасно обидно, что у него за душой нет ни пенни. А если бы завелись деньжата, о, он обязательно поделился бы ими, это чистая правда!»
Поскольку они очень жалели графа, то старались всеми силами помогать поддерживать в порядке поместье Кенуин, чтобы графу не приходилось тратить лишние деньги.
А Сэмелу они любили за ее характер, унаследованный от матери.
Леди Уинн нечего было им предложить, помимо доброты, любви и понимания их нужд.
Хотя кровля их домиков протекла и они понимали, что безденежный граф не в состоянии помочь с ремонтом, но то, что юная леди была с ними, посещала больных и выслушивала их печали, означало больше, чем прочная кровля и свежевыкрашенные двери, чем могли похвастаться хозяева жилищ, расположенных по соседству, на землях герцога.
Известие о том, что после стольких лет холостяцкой жизни герцог выбрал себе в жены девушку, которую они знали и любили, привело в восхищение всех, кто жил на землях Кенуинов.
Герцог был бы поражен, если узнал, как этот выбор улучшил его репутацию.
«Выбирая лошадь, он никогда не промахнется», – говорил один фермер другому, а теперь я знаю, что он не промах и при выборе невесты». А их жены судачили о том, что на свете еще не было невесты, прелестнее ее милости, какое бы свадебное платье на ней ни было.
Нет ничего тайного, что не стало бы явным, и потому скоро все узнали, что и подвенечное платье, и все приданое девушки были подарком маркизы.
Все эти вещи прибыли из Лондона, и догадки о богатстве и красоте содержимого бесчисленных свертков и коробок будоражили кровь всех местных девушек возраста Сэмелы, их матерей, бабушек и прабабушек.
