– Боюсь, что ваш багаж придется занести в дом вашему слуге. Наш старый Бригсток, бедняга, согнулся в три погибели от ревматизма и не в состоянии ничего поднять.
– Джеймс отнесет мои вещи, а заодно и то, что мы привезли для кухни, – шепнула Морин.
Сэмела улыбнулась и, первой выбравшись из экипажа, побежала в кабинет к отцу.
Как она и предполагала, мистер Оуэн уже уехал и граф был один.
– Хорошие новости, папа! – сказала она. – У меня столько всяких дел в связи с приближающейся свадьбой, что я попросила Морин Хенли приехать к нам и помочь, и она любезно согласилась.
– А я-то все думал, куда ты исчезла. Но разве миссис Хенли может у нас гостить?
– А почему нет? У нас масса свободных комнат.
Лицо отца приобрело озабоченное выражение, и Сэмела быстро добавила:
– Она не против.
– Я – против, – резко сказал он, – но…
Неизвестно, что он собирался сказать, так как в эту минуту в дверях появилась Морин.
Она выглядела очаровательно. И все же, что странно, у нее в глазах сквозило беспокойство, а голос, когда она заговорила, чуть-чуть дрожал.
– Если вам неприятно мое пребывание здесь… я, конечно, сейчас же соберусь и уеду.
– Мне очень приятно, – ответил граф и поспешно добавил: – Во всяком случае, Сэмела очень рада, и я премного благодарен за то, что вы согласились помочь, раз у нее нет матери.
Говоря это, он подошел к Морин и взял ее за руку.
– Единственное, что меня тревожит и о чем мне просто невыносимо думать, это то, как неуютно вам будет у нас.
– У вас мне всегда уютно, – ответила дама, – так как я буду с Сэмелой и… с вами. Вы даже не представляете себе, как я скучала без вас… обоих.
Говоря это, она, по-видимому, забыла, что граф так и не выпустил ее руку.
Затем граф так резко, что это могло бы показаться грубым, вернулся к своему столу, словно хотел укрыться за ним, и сказал совсем иным тоном:
– Вам не придется долго задерживаться здесь: Сэмела, как она, видимо, уже сообщила вам, второго июня выходит замуж.
Впоследствии Сэмела вспоминала, как непросто было в доме в последующие два дня.
Они вместе шутили и смеялись, но затем настроение графа внезапно менялось, он замолкал, и все чувствовали неловкость; или же, пробормотав извинения, он вскакивал из-за стола и уходил и уже не возвращался.
Но если за столом они еще собирались вместе, то в остальное время графа не было ни видно, ни слышно, и Сэмела не понимала, какое занятие он нашел себе, бродя в зарослях заброшенного сада или скача верхом по непаханому полю.
Она инстинктивно чувствовала, что Морин Хенли любит отца, и была почти уверена, что и отец любит ее.
– Что мне делать с ними? – спрашивала она себя, и ночью все время думала о них, хотя ей очень хотелось подумать и о себе самой, о том, что ее ждет.
Сэмеле была невыносима мысль, что отец несчастлив, так как до сей поры он заполнял всю ее жизнь и она любила его больше, чем это можно было высказать словами.
Она понимала, что ей будет мучительно думать о том, что он один в большом опустевшем доме, где с ним останутся лишь миссис Бригсток, которая уже почти ослепла, и старый Бригсток, у которого нет сил ухаживать за отцом.
Если Морин Хенли, привыкшей к большому штату прислуги, и не хватало этого у них, то она не показывала виду.
Иногда она могла попросить Сэмелу застегнуть ей платье, но в основном прекрасно обходилась без горничных.
Кроме того, ей было весьма приятно спать в красивейшей комнате, где, по слухам, доводилось спать самой королеве Елизавете и где теперь все потихоньку разваливалось, и даже занавеси балдахина были ветхими и порванными.
– Это невыносимо! – воскликнула Морин, когда как-то вечером, отправившись спать, они с Сэмелой обнаружили, что в ее спальне у чудесного старого елизаветинского стула сломалась ножка.
– Нужно отдать его в ремонт, – сказала она.
– Мы не можем это себе позволить, – пояснила девушка. – На чердаке есть еще несколько таких поломанных стульев, и хотя папа пытался их починить, садиться на них все же опасно.
Морин опустилась на край кровати и всплеснула руками.
– Это невыносимо! – повторила она. – Ваш дом – самое прекрасное здание, какое я когда-либо видела, и является национальным достоянием. Мы не можем допустить, чтобы он на наших глазах превратился в прах, его необходимо сберечь для потомков!
– Я знаю, – ответила Сэмела. – Я тоже так считаю, но что может сделать папа? У него нет денег, и он слишком горд, чтобы искать себе жену с богатым приданым.
Они помолчали. Затем Сэмела, словно решив, что и так сказала лишнее, вскочила и, поцеловав Морин, сказала:
– Как говаривала моя няня, «бесполезно плакать над пролитым молоком» и «чего не вылечить – надо с тем и жить».
– Может быть, это и верно, но только не для нашего случая. Здесь следует найти иное решение.
– Будем надеяться, что вы найдете его. Мы с папой пытались, но безуспешно.
Сэмела пожелала гостье доброй ночи и удалилась к себе, утвердившись во мнении, что Морин любит ее отца и единственное препятствие – в нем самом.
Когда она услышала, что он идет наверх, то прошла в своем ночном халатике в хозяйскую спальню, где граф занимал кровать своих предков и их семейный герб украшал выцветшее полотно подушек.
– Я зашла сказать спокойной ночи, папа.
– И хорошо сделала. Я только что думал о том, как мне будет не хватать тебя, когда я останусь один и тишину будет нарушать лишь писк мышей в обшивке стен.
У него был печальный вид, и Сэмеле захотелось его утешить:
– По крайней мере снаружи дом великолепен, и, глядя на него, ты будешь забывать, в каком состоянии он находится.
– К сожалению, я не могу забыть об этом. У меня от этого зрелища так же болит душа, как когда я гляжу на увечного человека, за которым нужен уход.
– Но все-таки приятнее жить здесь, чем в доме миссис Хенли, – упорствовала она. – Ее дом уродливый, помпезный, холодный, и я уверена, что Морин не чувствует себя там по-настоящему дома, как чувствуем мы.
– Он принадлежит ей, – возразил отец, – и она может позволить себе жить как хочет.
– Я уверена, что мама сказала бы, что современный комфорт очень неуютен. Дом должен быть пропитан любовью, и Прайори ценен для нас именно этим. Я уверена, что ты, как и я, чувствуешь любовь Уиннов, живших здесь веками.
Отец обнял дочку и привлек к себе.
– Я ценю твое воображение и твою умную головку, дорогая. Надеюсь, что душам наших предков, которые толпятся, по-твоему, вокруг нас, понравится то, о чем я буду разговаривать с ними, ибо больше мне не с кем будет беседовать.
– Надеюсь, – сказала Сэмела. – Когда я подумаю, что ты останешься один, мне хочется плакать, но я ничем не могу помочь. И Морин Хенли будет ужасно одиноко, и я тоже не могу ничем помочь. Дорогой папа, если я буду счастлива, то мне захочется, чтобы все, кого я люблю, тоже были счастливы!
