Читаем без скачивания Мэр Кестербриджа - Томас Гарди

— Не может быть! — проговорил Доналд Фарфрэ, с искренним огорчением вглядываясь в окружающие его лица. — Вы говорите, что даже лучшие из вас не совсем честны… да разве это возможно? Неужели кто-нибудь тут берет чужое?

— Ну что вы! Конечно нет! — ответил Соломон Лонгуэйс, мрачно улыбаясь. — Это он просто так, болтает зря, что в голову взбредет. Он всегда был такой — с подковыркой, — и, обратившись к Кристоферу, сказал укоризненно — Не будь слишком уж запанибрата с джентльменом, про которого тебе ничего не известно… и который приехал чуть не с Северного полюса.

Кристоферу Кони заткнули рот, и, не встретив ни у кого сочувствия, он забормотал себе под нос, чтобы дать выход своим чувствам:

— Будь я проклят, но уж если б я любил свою родину даже вполовину меньше, чем любит свою этот малый, я бы скорей согласился зарабатывать чисткой свиных хлевов у соседей, но не уехал бы на чужбину! Что до меня, то я люблю свою родину не больше, чем Ботани-Бэй![9]

— Ну-ка, попросим теперь молодого человека допеть балладу до конца, а то нам здесь ночевать придется, — сказал Лонгуэйс.

— Она вся, — отозвался певец, как бы извиняясь.

— Черт побери, так послушаем другую! — воскликнул хозяин мелочной лавки.

— А вы не можете спеть что-нибудь для дамского пола, сэр? — спросила тучная женщина в красном с разводами переднике, который так туго перетягивал ее телеса, что завязки совсем скрылись под складками жира.

— Дай ему вздохнуть… дай ему вздохнуть, тетка Каксом. Он еще не отдышался, — сказал стекольщик.

— Уже отдышался! — воскликнул молодой человек и, тотчас же затянув песню «О, Ненни!», спел ее безупречно, а потом спел еще две-три, столь же чувствительные, и закончил концерт, исполнив, по настоятельной просьбе публики, песню «Давным-давно, в старину».

Теперь он окончательно покорил сердца завсегдатаев «Трех моряков» и даже сердце старика Кони. Иногда он был странно серьезен, и это на минуту казалось им смешным; но они уже видели его как бы сквозь золотую дымку, которую словно источала его душа. Кестербридж был не лишен чувствительности… Кестербридж был не чужд романтики, но чувствительность этого пришельца чем-то отличалась от кестербриджской. Впрочем, быть может, различие было только внешнее; и среди местных жителей шотландец сыграл такую же роль, какую играет поэт новой школы, берущий приступом своих современников: он, в сущности, не сказал ничего нового, однако он первый высказал то, что раньше чувствовали все его слушатели, но — смутно.

Подошел молчаливый хозяин и, опершись на ларь, стал слушать пение молодого человека; и даже миссис Стэннидж каким-то образом ухитрилась оторваться от своего кресла за стойкой и добраться до дверного косяка, причем добиралась она, переваливаясь, словно бочка, которую ломовик перекатывает по настилу, едва удерживая ее в вертикальном положении.

— Вы собираетесь остаться в Кестербридже, сэр? — спросила она.

— К сожалению, нет! — ответил шотландец, и в голосе его прозвучала грусть обреченного. — Я здесь только проездом! Я еду в Бристоль, а оттуда за границу.

— Всем нам поистине прискорбно слышать это, — заметил Соломон Лонгуэйс. — В кои-то веки попал к нам такой соловушка, и нам его жалко терять. Сказать правду, познакомиться с человеком, который прибыл из такой дали — из страны вечных снегов, если можно так выразиться, где волки, и дикие кабаны, и прочие опасные зверюги встречаются не реже, чем у нас черные дрозды, — это нам не каждый день удается, и когда такой человек открывает рот, мы, домоседы, можем почерпнуть у него много полезных и достоверных сведений.

— Да, только вы ошибаетесь насчет моей родины, — проговорил молодой человек, оглядывая окружающих печальным и пристальным взглядом; но вдруг глаза его загорелись и щеки запылали: им овладело страстное желание вывести собеседников из заблуждения. — У нас вовсе нет ни вечных снегов, ни волков!.. Правда, снег выпадает зимой и… ну, порой немножко и летом, и кое-где можно встретить двух-трех «серых», только что же в этом страшного? Попробуйте съездить летом в Эдинбург, осмотрите Трон Артура[10] и его окрестности, а потом озера и все наше нагорье — в мае и в июне, — и вы никогда не скажете, что это страна волков и вечного снега!

— Конечно нет… само собой разумеется, — согласился Базфорд. — Так говорят только круглые невежды. Он простой неотесанный малый, и ему не место в хорошей компании… не обращайте на него внимания, сэр.

— А вы взяли с собой тюфяк, стеганое одеяло, ложки, плошки или путешествуете налегке — без мяса на костях, если можно так выразиться? — осведомился Кристофер Кони.

— Я послал вперед мой багаж, хоть он у меня и невелик: ведь ехать придется долго. — И, устремив отсутствующий взгляд куда-то вдаль, Доналд добавил: — Но я сказал себе: «Ничего я не получу от жизни, если не уеду!» — и решил уехать.

Всем присутствующим, и Элизабет-Джейн не меньше других, явно не хотелось его отпускать. Глядя на Фарфрэ из-за ларя, девушка решила, что его суждения свидетельствуют о вдумчивости, а его чудесные песни — о сердечности и страстности. Она восхищалась той серьезностью, с какою он относился к серьезным вещам. Он не увидел ничего смешного в двусмысленностях и шуточках кестербриджских пьяниц; и правильно — ничего смешного в них не было. Ей не понравился мрачный юмор Кристофера Кони и его собутыльников, и он тоже не оценил его. Ей казалось, что Фарфрэ относится к жизни так же, как и она, и видит все скорее в трагическом, чем в комическом свете, считая, что если иной раз и случается повеселиться, то веселые минуты — всего лишь интермедия, а не существенный элемент разыгрывающейся драмы. Просто удивительно, до чего были сходны их взгляды.

Было еще рано, но молодой шотландец выразил желание уйти к себе, и хозяйка шепотом попросила Элизабет сбегать наверх и приготовить ему постель на ночь. Девушка взяла свечу и пошла исполнять просьбу хозяйки, что заняло всего две-три минуты. Когда она со свечой в руке вышла на площадку, намереваясь спуститься вниз, мистер Фарфрэ уже поднимался наверх. Отступать было поздно; они встретились и разошлись на повороте лестницы.

Вероятно, Элизабет-Джейн привлекла внимание шотландца несмотря на то, что была одета скромно, или, может быть, именно поэтому: у нее было серьезное, спокойное лицо, и к нему очень шло простое платье. А Элизабет-Джейн, немного смущенная встречей, покраснела и прошла мимо Фарфрэ, опустив глаза и не отрывая их от пламени свечки, которую держала перед собой. Случилось так, что, встретившись с нею лицом к лицу, он улыбнулся; потом с видом человека, который на время отринул все заботы и, запев песню, уже не может остановиться, негромко принялся напевать старинную народную песенку, пришедшую ему на память при виде девушки:

Когда я к дому подходил,День угасал короткий,И с лестницы навстречу мнеБежала Пег-красотка.

Элизабет-Джейн, немного растерявшись, заторопилась вниз, а шотландец вошел в свою комнату, продолжая напевать, и голос его постепенно замер за дверью.

На этом встреча закончилась, и вызванные ею чувства на время угасли. Девушка вскоре пришла к матери; та по-прежнему была погружена в свои мысли, но мысли эти не имели никакого отношения к пению молодого человека.

— Мы сделали ошибку, — сказал она шепотом (чтобы шотландец не услышал). — Тебе ни в коем случае нельзя было прислуживать здесь сегодня вечером. Не из-за нас, а из-за него. Если он тепло встретит нас и возьмет к себе, а потом узнает, что ты делала, когда останавливалась здесь, это огорчит его и заденет его самолюбие — ведь он мэр города.

Знай Элизабет правду о том, кем доводится ее мать мистеру Хенчарду, она, вероятно, взволновалась бы больше матери, но, ничего об этом не зная, она не очень беспокоилась. Ведь ее он был другой человек — не тот, что владел мыслями ее матери.

— А я была не прочь немножко позаботиться о нем, — сказала девушка. — Он такой приличный, воспитанный, не то, что все эти люди в гостинице. Они, должно быть, считают его простаком, раз он не понял, как грубо они подтрунивали друг над другом. А он, конечно, ничего не понял… у него слишком возвышенный ум, чтобы понимать такие вещи!

Так она защищалась.

Между тем, он ее матери был не так далеко от них, как они полагали. Выйдя из «Трех моряков», он стал прохаживаться взад и вперед по опустевшей Главной улице и несколько раз прошел мимо гостиницы. Когда шотландец пел, Хенчард, услышав его голос, лившийся сквозь сердцеобразные отверстия в ставнях, долго стоял под окном.

«Да, странно, странно, что меня так влечет к этому юноше! — подумал он. — Должно быть, оттого, что я совсем одинок. Я готов отдать ему третью часть в деле, только бы он остался!»

Глава IX