Сэм увидела, как огненный шар поднялся высоко в небо, из двигателя вырвался разметавшийся сноп искр. Эта картина на мгновение застыла перед ней, но слышно ничего не было. Полная тишина.
Палец болел так сильно, будто под кожей сидел осколочек стекла. Она взяла палец в рот и сильно пососала там, где болело. Вновь вспомнилась холодная улыбка Андреаса Беренсена. Пальцы в кожаной перчатке, сжимающие бокал. Ричард лебезил перед ним: наливал ему первому, по поводу каждого из вин прежде всего спрашивал его мнение. Подхалимничал. Подлизывался. Прежде Ричард не вел себя так. Его обычно интересовало ее мнение, он всегда держался самоуверенно, никогда раньше ни к кому не подлизывался.
А какофония за окном возобновилась с удвоенной силой. По радио началась передача «Мысли на день», она слышала оживленный голос Голубого раввина, приторный, как патока. «Интересно, – спрашивал он, – сколько людей помнят свои сны? Мне интересно порой, снились ли сны Господу?»
Одеться. Почистить перышки. Вылепить образ. Что же надеть сегодня? Она зевнула, пытаясь сконцентрировать свое внимание на предстоящем дне. Сначала утренний монтаж отснятого материала, потом ленч с Кеном. Она пошла в душ, почувствовав приятную водяную пыль, пустила воду похолоднее. Резкие струи больно барабанили по коже. Она вышла из-под душа и энергично вытерлась.
Ну, вот так получше. На один процент. Сильная доза отрицательно заряженных ионов. В котором часу они легли спать? В три? В четыре? Портвейн. Кофе. Снова портвейн. Снова кофе. Андреас ушел первым, когда Ричард с Бэмфордом принялись рассказывать анекдоты. Гарриет прочла Сэм лекцию о международном положении. Ее беспокоил пластик, он, видите ли, выделяет отравляющие вещества, так что можно получить рак, если просто посидишь на виниловом сиденье в автомобиле.
Она открыла свой гардероб. Сначала монтаж – нервы, нервы, нервы… Кто там должен быть на съемках-то? Хоуксмуир. Этот ужасный Хоуксмуир. Вчера Джейк, а сегодня – Хоуксмуир. Два самых неприятных для нее человека. Одеться надо так, чтобы всех убить наповал. Она решила, что это будет день в духе Джона Гальяно и Корнелии Джеймс.
Сэм поморщилась от боли в пальце. Из-за одного крошечного пореза? Потом она опять поморщилась от внезапной резкой боли, но теперь уже в голове. Боль опускалась по шее, вниз, до самого живота, словно ее вскрывали ножом для нарезки филе. Непонятно, что это. Она не могла понять, что с нею. Абсолютно не понимала.
Она надела жакет и юбку в стиле Гальяно. Одежда для боя. «Мода», – подумала она. Мода – штука загадочная. Только приноровишься к ней, как она меняется. Сэм вытащила сногсшибательный платок в духе Корнелии Джеймс и задрапировала им свои плечи.
Вот так-то получше. Отлично. Потрясающе.
Затем она достала из ящика комода носовой платок, маленький белый платок с французской кружевной каймой и своими инициалами «СК», вышитыми синими нитками в углу, положила его в свою сумочку. Она с усилием провела гребнем по волосам, посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась, довольная результатом.
– Блеск! – сказала она. – Отпад!
Хлопнула в ладоши и вышла из ванной, удивляясь, почему вдруг именно эти слова пришли ей в голову.
«Нет, тебе никогда не избавиться от этого», – произнес чей-то голос с сильным американским акцентом.
Она услышала, как хихикает Ники. Раздалось несколько взрывов.
«Нет, не в этот раз, Бэтмен».
ОТПАД! ЗАВАЛ! БАХ! ТРАХ! БЛЕСК!
– Ну, это мы еще посмотрим.
Ники и Хэлен сидели за столом и смотрели телевизор. Ложка Ники застыла в воздухе, и молоко струйкой стекало вниз, на манжет его рубашки. Хэлен, завороженная фильмом, не замечала этого, и Сэм почувствовала вспышку раздражения. Она схватила ложку и вытерла молочный поток кухонным полотенцем. Хэлен вскочила:
– Извините, миссис Кэртис… я…
– Да все нормально, – сказала Сэм слегка прохладно, возвращая Ники его ложку.
Потом выключила телевизор.
– Ну-у-у! – воскликнул Ники.
Хелен снова села, покраснев.
– Хэлен, Ники чересчур много смотрит телевизор. Пусть не смотрит, хотя бы пока ест.
Она улыбнулась Хэлен, понимая, что говорила злым тоном, и пытаясь сгладить свою резкость.
– Извините, – снова засмущалась Хэлен.
Сэм села за стол и налила себе немного апельсинового сока. Ники угрюмо наблюдал за ней.
– Ну, что предстоит сегодня в школе, тигренок?
Тот рекламный плакат «Эссо» по-прежнему работал на Ники. Когда ему было четыре года, он был тигренком. Бегал на четвереньках, набрасывался на всех, прятался в стенных шкафах, высовывая оттуда напоказ тигриный хвост. «Тигр здесь! Тигр здесь!»
Он вытянул руку, ухватил пакет со сладкими овсяными хлопьями и небрежно вывалил себе в чашку вторую порцию, рассыпав вокруг хлопья. И, не налив в них ни капли молока, стал засовывать овсянку в рот.
– Ты на это рассердился с самого утра? – спросила Сэм.
– Я спал не очень хорошо.
– Ну, мама сегодня тоже устала.
Да уж, ничего не скажешь, мама чувствовала себя дерьмово.
– Вы шумели, – упрекнул Ники.
– Мы что, не давали тебе уснуть? Ну, извини.
Он запихнул в себя еще овсянки и жевал с открытым ртом.
– А я-то думала, что ты тигренок, а не верблюд.
Он закрыл рот и продолжал жевать, а потом набрал полный рот сока.
– Бэтмен, – сказал он. – Хочу Бэтмена.
– Слишком много смотреть телевизор вредно для тебя.
– Это же вы делаете передачи.
– Только рекламу.
– Противные они, ваши рекламы. Вы вот сделали рекламу новой овсянки. Жуткая гадость. Запах как у собачьих какашек.
– А откуда ты знаешь, как пахнут собачьи какашки?
– Они пахнут отвратительно.
Сэм перехватила взгляд Хэлен. Та смотрела на нее робко, как ученик на учителя. Сэм допила сок и глянула на часы. Четверть девятого.
– Я опаздываю, мне пора.
Она прошла в гостиную, чтобы включить автоответчик, и внимательно осмотрела огромную комнату с легким чувством ужаса. Большой обеденный стол до сих пор не убран и весь заставлен кофейными чашечками, недопитыми рюмками, переполненными пепельницами, масленками, повсюду разбросанные салфетки. У двух полупустых бутылок с водой «Перрье» куда-то подевались крышечки. Сэм подошла поближе и поискала вокруг. Наткнулась на пробку от графина с портвейном и воткнула ее на место. В открытой солонке блеснул осколочек стекла. Сэм с опаской посмотрела на светильник. Зазубренный осколок по-прежнему торчал из патрона. Остальные лампочки целы и даже все еще горели. Она подошла к стене и выключила их.
Комната наполнилась мутным, серым светом, в воздухе висел тяжелый запах застоявшегося дыма вперемежку с винными парами. Казалось, этот серый мутный свет, как влага, пропитывал ее кожу и, задержись она здесь еще минуту, одежда и волосы навечно пропахнут сигарным дымом. Сэм еще раз окинула взглядом гостиную. Посмотрела на стол-бюро Ричарда с выдвигающейся крышкой, на стоящий рядом компьютер, на роскошное пианино со старинным набором для курения опиума на крышке. На два дивана в дальнем конце комнаты, у телевизора. В газовом камине подрагивало красноватое пламя – искусная имитация горящих дров. Голые кирпичные стены украшали геральдические щиты и тяжелые средневековые мечи. В глаза бросился огромный медный ковш для разливки плавящегося золота. Ричард купил его, когда сносили королевский монетный двор. Вещи Ричарда, реликвии его проклятого семейного прошлого, портреты умерших предков, свитки с толстыми красными печатями… Голый кирпич и дуб. Квартира мужчины. Так было всегда, и так будет. За окном проревел вертолет, мимо пронеслась темная тень.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
