Читаем без скачивания Сказки темного леса - Djonny

Вскоре Агасфер Лукич совершенно утратил человеческий облик. А поскольку мы то и дело будили его, чтобы снова налить, ближайшие двое суток он оставался в точно таком же плачевном состоянии. Агасфер Лукич валялся посреди нашей стоянки, словно куль с мукой, осоловело вращая налитыми глазами и лишь иногда протягивая руку за очередной порцией водки. Для этого достаточно было толкнyть его в плечо и строго произнести:

— Агасфер Лукич, ты меня уважаешь?! Ну, тогда выпей со мной!

Очередной раз мы поили Агасфера Лукича аккурат перед тем, как на четвереньках погнаться по полю за женой Ленского. Это произошло из-за того, что оказавшаяся возле нашей стоянки Нина Ленская неожиданно остановилась, подбоченилась и принялась во весь голос орать:

— Вам что было сказано про спиртное? — надрывалась она. — На этой игре запрещен алкоголь крепче двенадцати градусов! А вы тут спирт пьете, да еще материтесь на весь полигон! А ну, быстро заткнулись!

Не то, чтобы мы совсем не уважали жену Ленского, пусть даже она выжила из ума и кличет собственную дочку «Колобкой».[253] Но к себе мы не собирались терпеть подобного отношения, а то дождешься — и Колобкой назовут тебя самого. Хотя в начале Кузьмич честно попытался разрешить миром этот конфликт.

— Кажи спиртометр! — дружелюбно попросил он. — Ах, у тебя его нет?! Тогда с чего ты взяла, что наш спирт крепче двенадцати градусов? Мы правила знаем: сначала разбавляем до положенного, а только потом пьем! Но Ленскую это только больше взбесило.

— Что? — истерично завизжала она. — Ты еще глумиться будешь? Сейчас вы все отсюда уедете, стоит только мне…

Если бы она была повнимательней, то увидела бы, что выбрала не то место, где стоит орать. Её крики и так уже порядком нас разозлили, а когда она принялась угрожать — кое-кто из нас не выдержал. Перекинувшимся людям свойственна некоторая синхронность, так что не успела Ленская договорить, как мы с Эйвом упали на четвереньки и с воем бросились по полю в ее направлении.

Какое-то время Ленская смотрела на нас выпученными глазами, но когда мы подбежали поближе (а двигались мы стремительно, передвигаясь по полю огромными скачками), ей изменила ее бесноватая смелость. Видать, она сумела разглядеть в неверном свете костра перекошенные лица, пустые глаза и обильно капающую из оскаленных пастей слюну. Как-то раз в Новгороде Дурман страшно искусал одну нерасторопную женщину, и по нашим лицам Ленская поняла, какая участь ее ждет.

Повернувшись, она бросилась бежать — а мы гнались за ней с хриплым воем, преследуя ее практически по пятам. Остановились мы только метров через сто пятьдесят — у края неглубокого овражка, который по каким-то причинам не отважились пересечь. Спрыгнув в овраг, Ленская кое-как выкарабкалась на тот берег и пропала в темноте, а мы с Эйвом повыли еще немного, развернулись и потрусили назад.

Потом было много чего еще: звездное небо, пьяные крики и незнакомый сумеречный лес. Сначала мы повздорили с какими-то москвичами (им вздумалось обозвать нас козлами, за что один из них выхватил плоскостью саперной лопатки по лицу), а потом ушли в Гарсарву, где Дурман полночи исполнял под гитару всевозможные песни.

Поет Дурман хорошо, так что оставшиеся до рассвета несколько часов пролетели совсем незаметно. Я лежал на земле, слушая, как у Дурмана под пальцами рождаются тихие, печальные звуки, которым вторит его голос — глубокий и злой:

Ты задремлешь у костра,Эта ночь за тобой.И опять, как вчера,Ты успеешь согреть искруСладкого сна.Но там, где ты есть, воцарилась она…[254]

Это воспоминание стояло в моем списке последним. Дальше память отказывалась мне служить, выдавая череду смутных, никак не связанных между собою картин. Хотя теперь, с утра, мне казалось, будто бы вчера кто-то сообщил нам, что на игровом полигоне объявился Лустберг. Вспомнить бы только, кто это был: Даир, что ли? Да, точно Даир.

Это была добрая весть: к Лустбергу у нас накопилось немало вопросов. Они начинались с распространяемых СП-б Институтом Подростка «информационных справок» и заканчивались материалами уголовного дела, которое областные (Ленобласть) менты возбудили в отношении нашего братства и команды «Моргиль». А поскольку произошло это благодаря «неусыпной заботе» Гущина и Лустберга, мне пришла в голову мысль воспользоваться случаем и как следует отблагодарить Тони за эту хуйню. Придя к такому решению, я прекратил копаться у себя в башке, выпил чашку теплой воды и принялся будить братьев.

Через пару часов свыше двухсот человек собрались на поле неподалеку от нашей стоянки. Сегодня был четверг, шестое июля — день, заявленный мастерами как начало игры. Образовав исполинский квадрат, собравшиеся приготовились слушать речь Ленского, специально для этого притащившего с мастерской свою невообразимо жирную тушу.

Пока все готовились к параду, ясное доселе небо взгорбилось громадами дождевых облаков. Жара спала, сменившись моросящим дождем, принесшим с собой атмосферу сырости и едва уловимый запах прелой травы. Смешавшись с толпой, мы глядели на пеструю вереницу нарядов, к которой примешивался тяжелый блеск шлемов и быстрая радуга кольчужных колец.

Сегодня на поле собрались люди из множества городов (Москвы, Питера, Воронежа, Твери и других), так что нельзя было придумать лучшего времени для реализации нашего плана мести. Тем более что Лустберг был тут как тут: стоял на противоположной от нас стороне поля в выцветших синих джинсах и черной меховой безрукавке, повязав длинные волосы полосой грязно-белого меха.

Его лицо выражало равнодушную скуку, тонкий рот кривился над аккуратно постриженной бородой. Взгляд блуждал, лишь мельком касаясь движущегося через центр поля человека в багровой рясе, отороченной по краю синей полосой с белыми звездами.[255] Человек нес перед собой круглый щит, капюшон был надвинут — так что ни рук, ни лица человека Лустбергу было не разглядеть. Да вроде и незачем: мало ли тут ходит людей, наряженных еще и не так? Момент был, что надо: внимание присутствующих было приковано к центру поля, посреди которого Ленский произносил вступительную речь. Так что многие невольно провожали взглядом фигуру в красном, дерзко пересекавшую поле неподалеку от жирной туши «главного мастера». А значит — видели, как я вплотную подошел к стоящему в первом ряду Лустбергу и рывком отвел в сторону щит, освобождая спрятанную под ним саперную лопатку.

Не знаю, успел ли Лустберг заметить одетый на лезвие шанцевого инструмента полиэтиленовый пакет, поверх которого лежала целая куча говна.[256] У него было не так уж много времени: в следующую секунду я бросил говно с лопаты прямо ему в лицо. Раздался звучный шлепок, после которого я принялся пятиться назад, выставив вперед лопатку и прикрываясь щитом. Дело было сделано, и я не собирался задерживаться на этой стороне поля.

— Да что же это творится? — послышался крик из стана приятелей Лустберга, не успевших еще толком разобраться в ситуации. — Он его лопатой ударил! А ну, стой!

Но броситься в погоню так никто и не решился: саперная лопатка и кулачный щит оказались весомыми аргументами. А еще через пару секунд все поняли, в чем тут дело: собравшиеся бросились в стороны, зажимая руками носы, образовав вокруг Лустберга широкую полосу отчуждения. К этому моменту широкая общественность заприметила, что на этой стороне поля что-то не так: Ленский умолк, и большинство глаз повернулось в нашу сторону. Медлить было нельзя, так что я сорвал с башки капюшон и заорал во весь голос:

— Люди! Будьте свидетелями! Тони Лустбергу из Питера бросили в лицо говном за то, что он мусорской стукач! Теперь он чуха! Люди, будьте свидетелями…

По толпе пронесся гомон, многие подошли поближе, чтобы все как следует рассмотреть. Я продолжал орать, наблюдая краешком глаза, как мои братья разошлись по полю и разъясняют те же самые подробности представителям других регионов:

— Вы спросите, за что с ним так поступили? — авторитетно толковал Барин, пользовавшийся некоторой популярностью меж иногородними ролевиками. — Тогда я должен буду сначала спросить: а у вас в городе есть стукачи? Подумайте, как бы вы поступили на нашем месте?! Через десять минут не было на поле такого человека, который бы не знал, чем бросили в лицо Лустбергу, а также кто и почему это сделал. Стоит отметить и то, что Лустберг даже не попытался нам отомстить. Он постоял немного, размазывая по лицу говно, а затем не выдержал и удалился по направлению к своей стоянке.

— Сделано! — поздравляли друг друга мы, глядя вслед удаляющемуся Лустбергу. — Пусть теперь жалуется, сколько душе угодно! Интересно, что он напишет: «Помогите! Грибные Эльфы намазали меня говном!» Вот смеху-то будет! Что же, месть наша свершилась: пейберда исполнена!