Жизнь не статична. Понимаешь, Бекки, жизнь динамична. Все меняется. В этом ее красота…
Они остановились у конца колоннады. Люди на льду поставили последний росчерк своими метлами и, пятясь, как раки, двинулись к деревянному настилу на краю катка.
– А что же будет с Аделаидой? – продолжила Салли. – Однажды я познакомилась с экс-королевой Сардинии. Ее судьба была ужасна. Она жила одним прошлым, вовлекалась в безнадежные заговоры, чтобы вернуть себе трон. Окруженная безумными изгнанниками в истертых мундирах, она старела и все более ожесточалась, не зная и не чувствуя настоящей жизни. Надеюсь, что Аделаиде это не грозит.
– Мне кажется, я представляю себе, чем она может заняться, – ответила Бекки. – Она еще и сама этого не знает, но у меня есть предчувствие. Я помню, в первое утро переговоров, когда она зашла в зал заседаний, это был как выход артистки на сцену. Она моментально завладела их вниманием и удерживала его до конца… Она прирожденная звезда. Я бы совсем не удивилась, если бы она пошла в театр.
– Прекрасная идея! Джим писал бы для нее пьесы. А ты поступишь в университет. Так много всего нужно сделать, Бекки… Смотри – расставляют стулья для оркестра. Может, пойдем переоденемся для ужина?
Разговор с миссис Голдберг воодушевил Бекки. Она всегда мечтала стать именно такой женщиной, и она вдруг почувствовала, что это возможно; она почерпнула для себя надежду и смысл предстоящей долгой жизни. Когда Салли услышала, что Джим сотворил со свитером, который она ему связала, она так весело хохотала, как будто нет ни смерти, ни тьмы и весь мир – лишь блистающая игра радости и света.
Покинув колоннаду, Бекки медленно поднялась в комнату, где отдыхала мама. Скоро они будут сидеть за столом в столовой, и, возможно, к ним присоединится Джим. Через день-другой сможет подняться и Аделаида. Она будет еще долго выздоравливать: о коньках ей и думать нечего, впрочем, то же самое пока и Бекки, а так хотелось стать на лед и легко заскользить по нему… попробовать, по крайней мере.
Погруженная в мечты, она повернула в длинный и тихий больничный коридор, в конце которого находилась ее комната, в трех дверях от комнаты Аделаиды. Пока она шла мимо черной лестницы, появилась сестра с полотенцами под мышкой и быстро пошла по коридору. И вот, может быть, потому, что Бекки была настроена спокойно и с интересом ко всему, что ее окружало, или потому, что Джим в свое время так живо описал ей Кармен Руис, или просто ей так повезло, но что-то заставило ее обратить внимание на эту сестру, идущую в нескольких метрах впереди: ее туфли.
Такие поношенные и грязные!
В этом храме гигиены… И конечно, ее чепчик сидел косо, словно она только что…
Бекки набрала воздуху и попробовала громко позвать на помощь:
– Hilfe! Zu Hilfe![25]
Но больные ребра не дали ей сделать это; из ее горла раздался лишь хриплый возглас. Сестра услышала, мгновенно повернулась, уронила полотенца и бросилась на нее, как дикий зверь. Бекки заметила ножницы – высоко поднятые острые лезвия, увидела накрашенные пунцовые губы, оскаленные зубы и инстинктивно дернула ручку соседней двери – шмыгнуть куда угодно, спрятаться, спастись…
Она влетела в темную комнату, пропахшую карболкой. Растянулась на скользком полу, попыталась отползти от двери… Женщина, влетевшая вслед за ней, споткнулась о ноги Бекки и, потеряв равновесие, тоже упала, но тут же замахнулась ножницами и начала наносить удары. Бекки извивалась и уворачивалась и вдруг почувствовала, что лезвие застряло, пригвоздив к полу край ее рубашки. Она схватила женщину за волосы – спутанные, сальные, – как за гриву одичавшей лошади, и ее стало мотать из стороны в сторону, но Бекки упорно держалась, пока не почувствовала, что та выдернула ножницы из пола, и тогда она схватилась за край лабораторной скамьи над собой и подтянулась, не обращая внимания на боль, пронзившую сломанные ребра… Но скамья не была привинчена к полу. Она покачнулась и встала на попа, что-то соскользнуло, разлилось, упало и разбилось, и потом тяжелый край скамьи начал склоняться над ней все ниже и ниже, и Бекки поняла, что он переломает ей ноги, а Кармен Руис снова подскочила к ней с этими ужасными ножницами…
И тут скамья окончательно перевесилась, и ее тяжелый край ударил женщину по шее, как гильотина. Сбил и придавил ее к полу. Ножницы остановились в сантиметре от горла Бекки, и потом последовала тишина, только какая-то жидкость продолжала капать.
Бекки не могла пошевелиться.
Ее ноги были придавлены к полу неподвижным женским телом. Голова Кармен лежала у нее на коленях, вывернутая под таким неестественным углом, что Бекки сразу поняла: убита. Край тяжелой дубовой скамьи все еще покоился на шее несчастной испанки. В груди Бекки волнами ходила боль – еще сильнее, чем прежде: она даже не могла набрать воздуху, чтобы застонать.
Кто-то обязательно должен прийти.
Левая рука Бекки была заложена за спину, но правая рука лежала на коленях рядом со щекой Кармен. Щека была мокрой, лицо женщины было покрыто слезами. Невольно Бекки попыталась стереть их.
О эта боль! Она была безумной… Бекки то приходила в сознание, то снова теряла его. Казалось, что это сон, какой-то изнурительный кошмар. Далекие видения наплывали, как картинки в волшебном фонаре, расцветали, увядали и таяли, превращаясь одна в другую… Она представила себе, как Кармен Руис заходит в клинику и ищет раздевалку для сестер, находит чью-то форму, торопливо переодевается, изучает список пациентов, чтобы понять, куда ей идти. Она увидела принца Леопольда, бродящего по пустым коридорам дворца, из комнаты в комнату, окликающего слуг, которые испарились, – призраков своего детства. Она увидела игры, в которые играла с Аделаидой, оловянной принцессой, кости, шашки и шахматные фигуры, заброшенные, зарастающие пылью. Она увидела лавочников в Старом городе, подметающих битое стекло, заполнившее улицы, графиню Тальгау в трауре, ее сильное широкое лицо, омраченное печалью, медленные руки, упаковывающие пожитки графа, и студентов «Рихтербунда», собирающихся в кафе «Флорестан» в безмолвном ожидании новостей о Карле и Густаве, и других, тех, кто погиб. Она представила немецкого генерала – теперь уже, наверное, губернатора провинции, или как там они его назовут: проницательный, учтивый, безжалостный человек – так нарисовало ей воображение – созывает представителей власти во дворец и заново распределяет обязанности. Она увидела смотрителя фуникулера, наблюдающего за тем, как работники вытаскивают большое бревно из-под колес вагона. Она увидела, как открываются конторы, клерки затачивают карандаши, официанты смахивают белоснежными салфетками воображаемые крошки, дочери становятся по линейке, чтобы поцеловать дорогого папочку, зерна кофе поджариваются, хлеб печется и пиво пенится в глиняных кружках. Она представила себе пустой флагшток, на который
