— Очень хорошо. — На мгновение он умолк, собираясь с мыслями, а потом заговорил.
Оказалось, он обладает хорошим слогом и ясностью мышления, что несказанно удивило Роберта, который всегда полагал молодого человека лишь бледной тенью своего могущественного отца.
Джон говорил о должности своего отца как юстициара Галлоуэя и одного из шести хранителей, избранных после смерти короля Александра. Он также упомянул о долгой и славной истории своей семьи и о той единодушной поддержке, которую они оказывают его дяде, королю Джону Баллиолу, надеясь вновь увидеть его на троне Шотландии. Это была умная речь, которая пробудила интерес во многих из тех, кто сейчас собрался на поляне, отчасти еще и потому, что Джеймс Стюарт ловко обошел молчанием возможность возвращения Баллиола на престол, когда выступал в поддержку Роберта.
— Я говорю от имени короля Джона, — закончил Комин. — Как должен вести себя любой, кто предлагает себя на роль нашего лидера. — С этими словами он посмотрел на Роберта.
Удивления достойно, но именно один из людей Уоллеса, дюжий Гилберт де ла Хэй, лорд Эрролл, возразил против столь хвастливого и высокомерного заявления:
— Ваши речи стали бы сладкой музыкой для наших ушей, если бы это не Комины возглавили бегство дворян с поля боя при Фолкирке, бросив сэра Уильяма и его пеших солдат на растерзание английской кавалерии.
Роберт, шансы которого на избрание начали таять после выступления Комина, вновь ощутил проблеск надежды, особенно после того, как увидел, что Грей и Нейл Кэмпбелл закивали в знак согласия.
Джон Комин покраснел, но не замедлил возразить лорду Гилберту:
— По крайней мере, мой отец был при Фолкирке, присоединившись к своим соотечественникам. А человека, которого вы намерены назначить нашим хранителем, даже не было на поле боя! — Он ткнул пальцем в Роберта. — Быть может, самый обыкновенный страх помешал Брюсу влиться в наши ряды или же его давняя привязанность к королю Эдуарду помешала ему поднять меч?
Сенешаль и еще несколько человек запротестовали было, но голос Роберта прозвучал громче всех:
— Если против меня свидетельствует моя прошлая лояльность к королю Эдуарду, то в таком случае против тебя говорит твое нынешнее положение. В конце концов, ты ведь женат на кузине короля и состоял у него на службе еще совсем недавно, в отличие от меня.
— Мой брак аннулирован с того момента, как мы с отцом нарушили королевский приказ, что и собирались сделать, едва только он освободил нас из Тауэра, — заявил Джон Комин, не обращая внимания на презрительное улюлюканье Эдварда Брюса. — Джоанна и мои дочери находятся в Англии. Ради блага своего королевства я отказался от жены и детей. А чем пожертвовал ты?
Жаркие дебаты продолжались, перекинувшись с Роберта и Джона, оказавшихся в самом центре толпы, на периферию, захватив всех без исключения присутствующих на ассамблее. Сенешаль и Вишарт пытались поддержать хотя бы подобие порядка, но вскоре охрипли в безнадежной попытке перекричать остальных. Роберт, отведя горящий ненавистью взгляд от Комина, увидел воздетые кулаки и орущие глотки. Люди Комина противостояли его рыцарям. Его брат уже положил руку на свой меч, и его примеру последовал Джон Атолл. Дунгал Макдуалл вообще успел обнажить свой клинок. Уголком глаза Роберт заметил худощавую, жилистую фигуру в черной накидке, пробирающуюся сквозь толпу. Он успел разглядеть под капюшоном гладкий, чисто выбритый подбородок молодого человека. Остановившись в центре круга, тот откинул капюшон, являя на всеобщее обозрение выразительное лицо и тонзуру на голове. Один глаз у него был голубым, а другой — каким-то странным, молочно-белым. Прошло несколько мгновений, прежде чем на него обратили внимание.
Вишарт, жарко спорящий со Стретэйрном, умолк на полуслове. Выражение его лица изменилось, а рот приоткрылся от удивления:
— Господи помилуй, Ламбертон, я уж думал, что вы умерли!
Услышав радостный вопль епископа, мужчины затихали один за другим. В конце концов, глаза всех присутствующих устремились на пришельца. Услышав его имя, Роберт сообразил, что это, должно быть, и есть Уильям Ламбертон, человек, которого Вишарт и Уоллес назначили епископом Сент-Эндрюсским, поставив его во главе самой большой епархии королевства.
— Моя поездка в Рим затянулась, — ответил Ламбертон. Он говорил, не повышая голоса, но в нем ощущалась такая властность и сила, что последний ропот недовольства быстро стих и воцарилась тишина. — Но я вернулся к вам, посвященный в сан епископа перед лицом Господа нашего рукой Его Святейшества, папы Бонифация. И, похоже, — добавил он, обводя горящим взглядом собравшихся, — в самое подходящее время.
Вишарт оглядел Ламбертона с головы до ног:
— Какой счастливый случай привел вас к нам, друг мой?
— Хороший вопрос, — сказал Ламбертон со скупой улыбкой, — на который я отвечу как-нибудь в другой раз. — Он огляделся по сторонам. — Я слышал кое-какие из прозвучавших здесь предложений. Предлагаю избрать хранителями и сэра Роберта Брюса, и сэра Джона Комина. Если этот вопрос разделил людей королевства, в чем нет сомнения, то почему тогда не устранить предмет раздора и не объединить двух мужей, которых вы все поддерживаете, если не одного, так другого? — Не дождавшись возражений, Ламбертон продолжал, и голос его окреп и зазвучал с новой силой. — Нам, как воздух, нужно единство. Мне удалось заручиться поддержкой нашего дела Его Святейшества в Риме, но, находясь в Париже, я узнал о том, что между Англией и Францией заключено официальное перемирие.
— Мы тоже слышали об этом, Ваше преосвященство, — заметил Джеймс Стюарт.
— Все обстоит гораздо хуже, чем вам представляется, лорд сенешаль, — возразил Ламбертон. — Перемирие на деле означает постоянный альянс, который будет скреплен в будущем году женитьбой короля Эдуарда на Маргарите, сестре короля Филиппа. По этому соглашению все наши прежние договоренности с королем Филиппом аннулируются. Шотландия осталась одна.
66
Роберт присел на корточки на лесной прогалине. Подняв с земли сучок, он откинул капюшон своей зеленой накидки, чтобы лучше видеть. Вокруг него полукругом стояли полтора десятка человек, одетых так же, как и он, в грязно-зеленые накидки поверх хауберков, чтобы скрыть блеск стали. Из-под зеленого полога листьев у них над головой доносилось щебетание черных дроздов, встревоженных появлением людей. В просветы между густо переплетенными ветвями виднелось выцветшее от жары небо. Деревья защищали людей от безумной ярости дневного светила, но влажный и душный воздух буквально кишел насекомыми, которые причиняли им невыносимые страдания: комарами и мошками, лезущими в глаза и рот, клещами и вшами, забиравшимися под кожу и сводившими с ума чесоткой на голове и в паху.
