хмыкнул Юрий.
Его собеседник неожиданно загорячился:
— Вы поверите — я и сам удивляюсь, чего этот следователь так с негативами прицепился! Со всех сторон уж подъезжал — где у вас негативы, да покажите негативы! Даже кричал на меня — нужно ему, видите ли, проверить, что я не аферист и говорю правду! А чего проверять, я что, преступник, какой-нибудь? Я сам специально в Москву приехал, чтобы найти эти полотна, — он насупился: — Захочу — скажу, а нет — мое дело!
— Да ведь вы, кажется, сами хотели, чтобы этим делом кто-то занялся?
— И займутся, я этого добьюсь! Но пусть меня сначала из этой клетушки выпустят, и не надо меня, как ворюгу какого-то, за грудки брать!
— Да покажите вы им, ради бога, эти негативы, — устало вздохнул Юрий, — пусть они проверят и поскорее нас отпустят.
— Во-первых, знаете ли, когда на меня ни с того ни сего так напирают, я упрямый становлюсь. А во-вторых, у меня негативов сейчас попросту нет. Видите ли, если честно, сам я в фотографии ничего не смыслю, но как раз в то время ко мне приезжал приятель Мишка Земцов — он с детства увлекался фотографированием, все, помню, бегал в кружок заниматься. В детдоме кормили неважно, так все ребята летом, как стемнеет, в рейд по чужим садам намыливаются, а Мишка в это время под кровать лезет свои пленки проявлять — завесится одеялом и пыхтит там. Так вот, он после армии в Сибирь подался, а в тот год как раз женился и повез молодую жену попутешествовать. Они у меня недели с две гостили, я его и попросил те картины сфотографировать — он ведь ас в этом деле. Позже он сами-то фотографии мне прислал, а пленку нет. Пришлет, конечно, если она еще у него, но кто ж его знает — мы уже с год не переписываемся, а они с женой еще тогда поговаривали, что на Дальний Восток собираются переезжать. При переезде могли все лишнее выкинуть и пленку тоже — сами знаете, как оно при сборах да в суматохе случается.
— Да, конечно, — прислонившись к стене, Юрий закрыл глаза и умолк.
Три человека внимательно слушали записанный разговор — высокий мужчина в форме полковника милиции, худощавый человек, лицо и взгляд которого выражали крайнее беспокойство, и ночной визитер дачи министра внутренних дел, после третьего повтора записи выключивший магнитофон.
— Итак? — спросил он, легонько барабаня пальцами по столу.
— Все ясно, — полковник слегка поморщился. — Жаль, что меня задержали дела, и я не смог приехать раньше, чтобы присутствовать на допросе. Думаю, вы зря развели панику — если бы вы так не спешили и не напирали, Самсонов сам бы вам все рассказал. Кстати, надеюсь, фамилии Лузгина и Самсонова нигде не зафиксированы?
Ночной гость министра вспылил:
— Вы считаете меня полным идиотом? Не надо читать мне нотаций, товарищ полковник милиции, мы равны по званию!
— Ну-ну, не стоит обижаться, — небрежно хмыкнул полковник, — равны-то мы равны, да только у меня есть практика и навык, а вы вознеслись вместе со своим начальством и на настоящей оперативной работе почти не бывали. Но я говорю это не в обиду вам, а просто следует учесть, что среди рядового милицейского состава есть осведомители КГБ. Вам это известно?
Ему, очевидно, хотелось еще сильней разозлить собеседника своим нравоучительным тоном, но тот уже взял себя в руки и, благоразумно решив, что сейчас не время выяснять отношения, ответил совершенно спокойно:
— Да, мне это известно, поэтому я сам оформил фиктивный протокол задержания Великанова и Котько — это два безработных алкоголика, которые постоянно трутся на Курском вокзале и клянчат у пассажиров деньги водку. Вы довольны?
Вопрос был задан с легкой ехидцей, и полковник, пропустив его мимо ушей, продолжил свои рассуждения:
— И вот я еще, что хотел сказать: думаю, этот его дружок — как бишь его, Земцов? — сам по себе не опасен и не представляет для нас никакого интереса. С Самсоновым он контактов не поддерживает, полотна его не интересуют. Со временем мы его отыщем и, если пленка еще у него, изымем ее. Разумеется, нельзя допустить, чтобы Самсонов с ним каким-то образом связался и поднял вопрос об этой пленке.
— Меня настоятельно просили обойтись без экстремальных мер.
— Бабий лепет, что с них возьмешь! Вы прекрасно знаете, что Щелоков и Андропов всегда жили, как кошка с собакой. Если КГБ получит хотя бы намек относительно этого дела, то кто окажется козлом отпущения? Понятно, что не дочь генерального секретаря и не жена министра внутренних дел, которые обожают бриллианты — настолько, что согласились передать бесценные полотна шейху Абу Мухаммеду в обмен на его камни. Крайними окажемся мы, и именно наши головы полетят с плеч. За хищение народной собственности в особо крупных размерах полагается высшая мера наказания, это, надеюсь, все здесь присутствующие помнят? Защищать нас никто не станет.
Худощавый человек, до сих пор не проронивший ни слова, поднял голову и, сглотнув слюну, испуганно спросил:
— Так что же вы предлагаете?
Полковник криво усмехнулся:
— Мой план предельно прост и вполне объясним. Все мы по разным причинам были вынуждены участвовать в этом деле, но никто в наше положение входить не станет, и если мы загремим, то на полную катушку. Нам надо подумать о себе… о своих близких. Поэтому предлагаю пригласить Лузгина и Самсонова сюда, извиниться перед ними за незаконное задержание и… отпустить.
В воздухе повисла напряженная тишина, потом визитер красивой хозяйки министерской дачи в Серебряном Бору угрюмо спросил:
— Дальше?
— Повторяю, мы извинимся и отпустим их, а все, что произойдет дальше, должно произойти в другом месте — не здесь. Кроме нас троих никто принимать в этом участия не должен, нам не нужны свидетели. Если вы согласны со мной, то…
— Как это? Что… что вы имеете в виду? — пролепетал худощавый.
Ему никто не ответил, полковник на него даже не взглянул — смотрел на второго собеседника и ждал. Тот в раздумье провел рукой по лбу и кивнул головой:
— Хорошо, другого выхода я действительно не вижу.
Полковник насмешливо прищурил глаза:
— Именно так, я рад, что вы это поняли.
— Что нужно делать конкретно?
— Сейчас объясню. Итак, я лично беседую с Лузгиным и Самсоновым, извиняюсь за действия своих подчиненных и предлагаю им выпить по чашечке чаю. Оба хотят пить, я уверен — с момента задержания у них во рту не было ни капли жидкости. Вы, — он повернулся к худощавому, — подадите им чай, в каждую чашку капнете
