— Помер давно, — буркнул Тихон, — от ожирения.
— Как так помер? — разозлился Всеволод. — Без моего разрешения?!!
— От обжорства, — подтвердил слова дружинника Николашка. — Доконали беднягу колобки эти.
— Ладно… проехали. Далее… Герасим Подкова. Средний вес. Подвиги… Утопил Муму, заковал в медные кандалы золотую блоху Фомы. Сражался со Сторуким Великаном. Хотя нет… не сражался. Тут неразборчиво написано. Ага! Выпивал со Сторуким Великаном. Несколько раз посрамил Бабу Ягу. Как посрамил, не уточняется.
— Тоже помер, — отозвались племянники.
— От обжорства?
— Спился.
— Гм… так, дальше. Херакл Олимпийский, тяжеловес. Подвиги… Эй, а этот что здесь делает?!! Он же иноземец!
— Не знаю, — пожал плечами Николашка. — Не я сей список составлял.
— Тогда Усыня.
— Помер.
— Горыня.
— Пропал без вести.
— Дубыня.
— А такого вообще не было!
— Как это не было?!!
— Гусляры выдумали.
— Да что же это? — Хорошего настроения у князя как не бывало. — Николашка, сейчас ты у меня сей реестр сожрешь!
— Там еще один богатырь есть! — судорожно сглотнув, закричал Николашка. — Настоящий, в самом конце приписан, не губи, князь!
— В самом конце, — проворчал Всеволод, вертя в руках древний список. — Ага! Есть! Илья Иванович Муромец. Супертяжеловес. Га! А не тот ли это Муромец, который так на шестнадцатилетие свое упился, что пролежал в опохмеле на печке целых тридцать лет?
— Тот самый, — подтвердил секретарь. — Сколько подвигов, сколько дел ратных…
Всеволод задумался:
— А живет где?
— В селе Карачарове Муромского уезда.
— Вот кто нам нужен! — обрадовался князь. — Ну что, кретины?..
Гришка с Тихоном понуро молчали.
— Ступайте за Ильей-богатырем, заодно и поглядите, как настоящие герои русские работают.
— Э… — замялись дружинники.
— Что «э»? — задохнулся от гнева Всеволод. — Вы еще смеете со мной пререкаться?!!
— Так боязно, княже, — басом затянул Тихон. — Через лес ведь придется идти!
— Ах, через лес? — Мгновение — и в умелых руках Всеволода возник дубовый посох. Племянников как ветром сдуло. Вот только что стояли в главной палате терема… фьють… и их не стало.
— Обормоты, — недовольно проворчал князь. — Отправлю их на границу к лешего матери. Эх, Николашка, вот в Дойчляндии на чем все держится?
— На дисциплине, — без запинки ответил секретарь, вспоминая вышколенных дойчляндских послов.
— Ну а у нас в землях расейских? — вздохнул князюшка.
Улыбнувшись, Николашка указал на початую чарку с медом на княжьем столе.
— Дурак ты, Острогов! — пуще прежнего закручинился Всеволод. — На страхе у нас все зиждется. На страхе перед князем да перед его неиссякаемой мудростью!
Воистину верна русская поговорка: «Сам себя не похвалишь, всю жизнь будешь ходить как оплеванный!»
* * *
Степан любил российские дороги. Стелются да стелются, особенно когда на кобылке едешь или на повозке. Неспешно так, без особой нужды, да по воле сердца. Благодать. Захотел — назад повернул, захотел — и вовсе остановился.
«Вольному воля, половцу кол!» — так любил говаривать князь Осмомысл Ижорский, родной брат Всеволода Ясна Солнышка.
У русского человека всегда есть выбор. И пусть одно плохо, а другое — хуже некуда, зато имеется некая иллюзия свободы…
— Эх, чего это я? — вслух удивился Колупаев. — Мысли грустные в голову лезут. Оттого, наверное, что не знаю, чего этому Муромцу при встрече скажу. Нелепо как-то.
Буцефал мерно (аки буренка какая) помахивал пышным хвостом, сгоняя садившихся на мощный круп мух.
Проезжая мимо удела князя Буй-тура Всеволода, известного тем, что в молодости он каким-то совершенно немыслимым образом ухитрился породниться с самим ханом Кончаком, женившись на его красавице дочери Гюльчитай, кузнец заметил бредущих по дороге странных дедков.
Дедушки были одеты в женские сарафаны и кружевные передники. На седых головах повязаны яркие платки.
— Эй, вы чаво? — закричал им Степан, справедливо полагая, что он только что сошел с ума.
Но странные дедушки не были галлюцинацией.
— Чаво-чаво, — злобно огрызнулись дедки, — а ни ничаво. Езжай себе, мил человек, да других пустыми расспросами не замай!
— Вы себя-то со стороны хоть видели? — весело заржал Колупаев.
— Видели-видели, — отозвались дедушки. — Выполняем повеление самого Всеволода Ясна Солнышка, понял?
Старички были настроены чересчур агрессивно, и кузнец решил их больше своими расспросами не донимать. О приступах фамильного княжеского безумия у Буй-тур Всеволода он уже слыхал неоднократно. То Змея Горыныча изображает, то Василису Прекрасную замуж зовет. А Василиске-то, поди, уже далеко за семьдесят годков.
И вот теперь над старым людом измывается. Чуден князь, ой чуден! Оттого, наверное, на всю Русь и знаменит.
— Быстрее, Буцефалушка, совсем уж немного осталось…
Конь обиженно всхрапнул, получил от кузнеца хлыстом по ляжке и побежал заметно резвее.
«Как бы мне енту деревню не проехать, — с тревогой подумал Колупаев, — град Муром вроде как левее… и поди ж ты, спросить-то не у кого».
И действительно, на дороге не было ни души, словно вымерли все.
Не знал Степан, что многие русичи спешили сейчас в град Кипеш, где скоро должно было состояться Великое Вече — съезд всех удельных князей.
На само Вече и, в частности, на удельных князей русичам, понятное дело, было глубоко наплевать. Но вот первач там обещали выдавать совершенно бесплатно, почему и вызвало это событие такой ажиотаж в землях расейских.
— Эй, ты чего?!! — удивился Колупаев, когда Буцефал вдруг резко остановился.
Кузнец поднял глаза.
Умная конячка внимательно глядела на покосившийся дорожный указатель и, судя по всему, с натугой силилась прочитать, что было на нем накарябано.
Прочитать оказалось непросто.
Многие буквы поистерлись, к тому же старое бревно было здорово источено жучками да загажено воронами.
— До села Карачарова полверсты, — с трудом разобрал Колупаев. — Ход к Илье Муромцу токмо по записи! — Тьфу ты, — сплюнул он в сторону. — Понаставили тут…
Однако одно было ясно — он на верном пути.
* * *
Гришка с Тихоном рысью бежали через лес.
Ну и что с того, что сейчас день? Это все одно ничего не меняет. Лихо Одноглазое и при свете дня опасно, недаром дровосеки совсем помешались.
Лошадей Всеволод племянникам не дал в наказание: мол, будете знать, как мои приказы не выполнять. Да уж, натерпелись от Ясна Солнышка.
Одно радовало — дровосеков в лесу и след простыл. Не то перепились все, не то терем княжий снова в осаду взяли. Темный народ. Чуть что — за топоры, сплошное от них беспокойство.
— Слышь, Тихон, по-моему, нас кто-то преследует, — через некоторое время заявил Гришка.
Дружинники остановились. Тот, кто их преследовал, тоже, по всей видимости, остановился, либо им просто послышалось.
— Как ты думаешь, это дровосеки? — шепотом спросил Тихон, наметанным глазом осматривая ближайшие деревья, куда бы это поудобней вспорхнуть.
— Стали бы они за нами красться! — резонно возразил Гришка. — Не, это кто-то другой. Вон видишь, где прячется… ветка качнулась!
— Ну так что, бежим дальше, вроде немного осталось?
Гришка задумался.
— Или, может, на дерево? — с надеждой предложил Тихон.
— Не-а, — решительно мотнул головой Григорий. — Князюшка нас точно тогда порешит, вон шишака какая у тебя на макушке выросла, даже шлем на голову теперь не налазит.
— И то верно, — согласился с братом Тихон. — Значит, бежим дальше!
И они снова перешли на бег.
Невидимый преследователь не отставал, и дружинники, подстегиваемые страхом, припустили пуще прежнего.
— Мальчики, вы куда?!! — донеслось из-за могучих спин витязей, и от этого голоса у братьев пошел мороз по коже.
— Это ведь Лихо!!! — побледнев, прохрипел Гришка.
