Постановление это мне было лично подано старшим офицером полка, причем им было заявлено мне по поручению собрания, что постановление это отнюдь не является требованием, а исключительно ходатайством и что я могу быть вполне спокоен, что никакого неуважения по отношению к командиру полка допущено не будет, и пока я не найду нужным его устранить, они все будут беспрекословно исполнять все его приказания.
Все это было хорошо, но я отлично понимал, что все это больше слова и раз уже случился такой инцидент, то, конечно, Стукалову оставаться командиром нельзя было. Он подал рапорт о болезни и я назначил комиссию для освидетельствования состояния его здоровья на предмет эвакуации по болезни в тыл. На место Стукалова я назначил временно командующим полком полковника Поступальского из 60-го Сибирского полка, т. к. считал невозможным поручать командование полком одному из офицеров, участвовавших в постановлении с выражением недоверия командиру полка.
Пасха
1-го апреля была Пасха. За суетой по переходу на новое место совсем почти не удалось побывать на страстной неделе на церковных службах. Только на «Плащаницы» я был в 59-м полку, а «12 евангелий» я читал в штабной столовой в присутствии офицеров и солдат штаба.
Заутреня была довольно грустная, полки нашей дивизии стояли довольно далеко от штаба и потому пришлось воспользоваться ближайшей походной церковью Самогитского гренадерского полка, которая от нашего штаба находилась всего в 500 шагах. Погода была убийственная, шел дождь вперемешку со снегом. Стоять же пришлось под открытым небом, т. к. навес был устроен только над алтарем. Внизу ноги уходили в липкую глину. Накануне к нам приехали Матвеевы из Москвы, привезшие опять массу подарков для моей дивизии. Я был очень рад их вновь увидеть у нас, они опять внесли много оживления и своим присутствием прикрасили встречу светлого праздника.
Разговелись мы в землянке, обращенной в столовую штаба, были и сестры Богодуховского отряда с врачами, едва добравшиеся до нас в двуколках – они ехали 1 ½ версты расстояния до нас полтора часа.
Первый и второй день Пасхи я объезжал верхом полки и батареи, христосовался с представителями частей и офицерами, вернувшись к себе, я нашел почтотелеграмму от командира корпуса с предложением сообщить о настроении в дивизии и ее боеспособности. Я ответил полевой запиской следующего содержания:
«На почтотелеграмму наштакора от сего числа за № 16 доношу, что располагая всего получасом времени для ответа по столь серьезному вопросу, затронутому в почтотелеграме, мне очень трудно подробно и обстоятельно ответить и я принужден наскоро изложить свое мнение.
Революционная волна несомненно очень сильно отразилась на войсках, как на солдатах, так и офицерах, не исключая и начальствующих лиц. С одной стороны среди войск вообще замечается сильный подъем и бодрое настроение. Лишения, недостаток продовольствия, трудные переходы солдаты и некадровые офицеры переносят гораздо легче, чем прежде и безропотнее, но чтобы у них при этом, в случае нашего наступления, оказался порыв идти вперед – я не думаю, напротив, сейчас каждый из них думает более чем когда-либо о сохранении своей жизни, чтобы вернуться домой здравым и невредимым, чтобы зажить новой свободной и, как им кажется, счастливой жизнью. Это последнее так велико, что рисковать жизнью, умереть за Родину – вряд ли среди них найдутся таковые.
Начальствующие же лица и кадровые офицеры чувствуют себя как на вулкане, т. к. каждый из них отдает себе полный отчет, что достаточно малейшей неосторожности с его стороны, малейшей искры, брошенной каким-нибудь провокатором, чтобы сразу, стихийно исчезло бы все доверие к нему солдатской массы и все самые лучшие намерения и труды пропали бы даром.
Принимая во внимание все более и более распространяемое известие, что мы только защищаем родину, отказываясь от завоевательных стремлений, станет очевидным, что войска, стоящие на фронте, скорее пригодны для обороны, чем для наступления. Конечно, случайная какая-нибудь победа с нашей стороны, удачный прорыв фронта противника может влить в войска наступательную бодрость, изменить настроение, но для этого надо ряд счастливых случайностей.
Что касается вверенной мне дивизии, то считаю ее пригодной для боя и боеспособной, но, как недавно сформированной, требующей некоторой боевой подготовки в смысле обучения, т. к. она до сего времени совсем была лишена возможности серьезно заняться в силу разных сложившихся для нее неблагоприятных при формировании обстоятельствах. Ее надо натаскать, если так позволено будет выразиться, что и будет мною сделано, если на это дадут время и если присылаемыми пополнениями мне не будут портить как офицеров, так и солдат, последние за редкими исключениями настолько плохи, что составляют для части скорее обузу, а не подмогу».
В этот же день я отдал следующий приказ по усилению боевой подготовки дивизии. <…>
Переход дивизии из Гренадерского корпуса в 9-й армейский в район Синявки
Только я отдал этот приказ, как на другой день пришло приказание, нарушившее все мои планы. Дивизии приказано было перейти в совершенно новый район вблизи Синявки с переводом из Гренадерского корпуса в 9-й армейский. Хотя Гренадерский корпус и не был особенной приманкой, он был очень распущен, но у меня сложились уже известные отношения со штабом и командиром корпуса, который удивительно мило и всегда трогательно, с безусловным доверием относился ко мне и потому мне было очень жаль с ним расстаться.
К тому же, переход хотя и предстоял всего 50 верст, что для солдат было пустяком, но не то было для обозов, которые были измотаны вконец, не хватало лошадей. Пришлось целую ночь проработать для выработки плана перехода. Благодаря ужасающим дорогам, нечего было и думать делать более 15 верст в сутки, поэтому весь переход я распределил на три дня <…>.
Перед выступлением я был у командира Гренадерского корпуса, чтобы откланяться ему, проститься и поблагодарить за его более чем предупредительное отношение ко мне и к моей дивизии, затем сделал прощальные визиты начальникам гренадерских дивизий[648][649]. Парский и весь штаб гренадерского корпуса тронули меня очень, расставаясь со мною и выражая сожаление уходу моей дивизии. Парский отдал по сему поводу следующий приказ по корпусу, доставивший мне большую радость:
«4 апреля 1917 г.
Приказ № 437 по Гренадерскому корпусу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
