и как-то подобрался весь, будто ожидая подвоха. – Тогда ответьте мне, кто такая Лайла Полынь? И… что случилось с… с Себастианом… с Бастом? Ведь что-то плохое, да?
Глаза у Лайзо расширились, как у кошки, заметившей в доме чужака, шипящей и вздыбливающей шерсть.
– Кто вам сказал эти имена, леди?
Я опустила взгляд.
– А что, если мне никто их не говорил?
Лайзо замер – а потом длинно вздохнул, опираясь спиной на дверной косяк.
– Интересно…
Повисло неловкое молчание. Я ощутила настоятельную потребность что-то сделать – хотя бы переложить письма из стопки справа на левый край стола. Дурацкая бумага разлеталась непослушными листами, как живая. Меня словно накрыло оцепенение, только не тела, а разума. И я не сразу поняла, что письма и сметы уже отодвинуты в сторону, а Лайзо накрывает мою дрожащую ладонь – своею.
Привычное «Да что вы себе позволяете!» застыло на губах. Слишком теплая, по-человечески живая, настоящая… реальная была ладонь по сравнению с моими ледяными пальцами.
– Мистер Маноле… – Я не поднимала глаз, глядя только на стол, на смуглую, теплую руку поверх фарфорово-белой и словно бы омертвелой. – Скажите, а вы когда-нибудь видели сны, которые не были бы просто… Нет, – оборвала я себя, сжала руку в кулак и отдернула ее. – Забудьте, – я зябко поправила тонкую шаль на плечах. – На самом деле я позвала Магду, чтобы она сделала мне чаю. Давно нужно нанять еще одну личную служанку, в конце концов, не может же в таком огромном особняке работать едва ли с десяток человек…
– Я вам сделаю чаю, – негромко прервал мою бессмысленную тираду Лайзо и отступил к двери. – Можете считать, леди, что я сегодня заместо Магды, – добавил он таким потешно-сомневающимся тоном, что я невольно улыбнулась. – И еще, леди. У меня, это… Друг есть, моряк из Колони. Бабка у него была… Ай, неважно. Словом, он меня научил такую штуку плести – ловец снов. И ежели вам неправильные сны снятся, то можно ловец у изголовья повесить… Он навроде паутинки выглядит, на кольце, и с подвесками. В Колони, говорят, все местные такое делают.
В его голосе не было ни намека на шутливость, и я решилась поднять взгляд. Лайзо стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел куда угодно, только не на меня. Его поза сквозила напряжением… и неуверенностью?
– Значит, ловец снов, – с деланым безразличием повторила я и вновь оправила шаль, и без того находящуюся в полном порядке. – В виде паутинки на кольце. С подвесками. Что ж, мистер Маноле, я, разумеется, не верю в подобное мракобесие. Но звучит красиво. Мне кажется, что в обстановке спальни не хватает какой-то такой детали… этнической, так, кажется, называет подобные вещи леди Клэймор. По ее словам, они ужасно модны в этом сезоне.
Лайзо просиял такой улыбкой, что мне даже стало неловко. Глаза у него странно заблестели.
– Завтра же готово будет, леди. Вот честное слово, до вечера сплету.
– И сделайте чаю, раз уж вы пришли вместо Магды, – ворчливо отозвалась я, утыкаясь в злосчастную смету. – Будьте так любезны, мистер Маноле, поторопитесь. Я не могу сидеть тут всю ночь.
– Сию секунду!
Он ушел, словно его ветром сдуло. А я глядела и глядела в прыгающие перед глазами цифры. И если бы кто-то зашел в этот момент в мой кабинет, то наверняка бы удивился и спросил, чего такого смешного в самой обычной смете?
Ночное происшествие все же привело к неприятным последствиям – я заболела. По телу разлилась страшная слабость, даже руку поднять и то было трудно. Семейный доктор, прибывший к полудню, констатировал пониженную температуру и слабый пульс, после чего вздохнул и проникновенно спросил:
– Скажите, леди Виржиния, вы в последние дни, гм, обедали?
– Кажется, да, – рассеянно откликнулась я, кутаясь в любимую шаль леди Милдред. – Я, признаться, не всегда обращаю внимание на такие мелочи.
– Понимаю, – сказал доктор Хэмптон, и глаза у него стали добрые-добрые, как у святых на картинках в житиях. Седые волосы сияли в тусклом дневном свете старым серебром, еще больше усугубляя впечатление. – А ужинали?
– Разумеется. Вечером я работаю с документами и всегда прошу Магду сделать мне чаю или кофе.
– Чаю – с чем…? Не откажите в любезности уточнить, – все так же ласково и понимающе улыбался Хэмптон.
Я задумалась. Неужели это так важно для диагноза?
– Обычно с молоком и сахаром… – доктор нахмурился, и я наконец сообразила: – О, вы не это имели в виду, да? Нет, обычно к чаю ничего не подается. Изредка – фрукты в шоколаде, например, апельсиновые дольки. Но обычно я предпочитаю не есть ничего, когда работаю с бумагами – своего рода «деловая аккуратность», – пошутила я, но доктора это нисколько не обрадовало.
– Нижайше прошу прощения за дерзость советовать вам, но если бы вы с такой же аккуратностью, леди Виржиния, относились к своему здоровью, то в моем визите не было бы никакой нужды, – в обычной своей церемонно-вежливой манере отчитал меня Хэмптон. Я ответила фамильным ледяным взглядом Валтеров, но доктор и бровью не повел: он заботился о здоровье вот уже второго поколения нашей семьи и насмотрелся на грозные взгляды во всех возможных вариациях. А мне в этом смысле было ох как далеко и до леди Милдред, и до собственного отца, еще в детстве наводившего страх и ужас на всю прислугу и случайно попавших под руку гостей. – Осмелюсь предположить также, что от вреднейшей привычки засиживаться допоздна за работой и уделять сну неприлично мало времени вы до сих пор не избавились. Ваш организм, леди Виржиния, ослаблен до крайности, в таком состоянии хватит и небольшого нервного потрясения, чтобы слабость обернулась болезнью. Вам нужно больше заботиться о себе. С вашего позволения, леди Виржиния, я составлю подходящую диету и режим дня. Не откажите в любезности следовать им хотя бы неделю, а еще лучше – поезжайте из Бромли в загородный особняк. Воздух на природе куда лучше столичного.
Исписав лист с двух сторон ценными указаниями, доктор распрощался и удалился, пожелав мне напоследок крепчайшего здоровья – и поменьше работы.
Прочитав рекомендации семейного врача, я приуныла: мне надлежало спать, питаться лечебными бульонами и запеканками да дышать свежим воздухом. Всевозможные повседневные занятия, начиная с ответов на деловые письма и заканчивая даже чтением,
