— И с вами ничего странного не происходило?
Он повернулся. Его лицо было совсем не таким, как в первый раз, — жалкое и растерянное, оно никак не вязалось с его свирепой осанкой.
— Что же вы здесь делаете? Что это за штучки? — спросил он шепотом.
— Лично я ничего не делаю, мое положение ничем не лучше вашего.
Его лицо болезненно искривилось, а в единственном глазу заблестела крупная слеза,
— Вы знаете, я никогда не был прилежным учеником, — вдруг жалобно признался он.
— Почему вы мне об этом говорите?
— И, кроме того… Как вам объяснить… Раз уже тебе что‑то дали, то не нужно отнимать обратно…
Я сделал вид, что понял его, и, взяв за руку, подвел к широкому дивану.
— Расскажите, как это было.
— Видите ли, мой отец, торговец открытками сомнительного содержания, с детства убеждал меня в том, что наука нужна только дуракам. Он говорил, что нечего учиться читать, когда существует радио и телевидение, и писать тоже не обязательно, потому что все, что угодно, можно наговорить на пластинку или ленту. Сам‑то он немного читал и писал, но грамота ему за всю жизнь так и не пригодилась. Зато он умел хорошо фотографировать… У нас в доме я видел разную публику, которая приобретала продукцию отца оптом и в розницу. Они ржали над фотокарточками, нисколько меня не стесняясь Однажды в доме появился тип, внимание которого я почему‑то привлек. Он сказал отцу: “У вашего отпрыска отличные данные. Если его начать сейчас тренировать, из него получится классный драчун. Это дело более доходное, чем ваше, а главное: законное”. Этого типа звали Фаркатом, и отец отдал меня к нему в обучение. В его заведении было еще около двадцати таких, как я. Кроме того, что мы учились избивать друг друга до полусмерти, для чего‑то нас заставляли читать и писать. И еще считать. Но для этого я оказался слишком бестолковым. Может быть, раньше моя башка и варила, но после драки с Клини… Я всегда боялся этой встречи. Парень был выше меня ростом на целую голову и гораздо сильнее, а главное, когда я смотрел на его лицо во время боя, мне становилось страшно. Такие лица снятся во время болезней, когда у тебя высокая температура. После оно мне мерещилось всегда после тяжелой попойки… Фаркат знал, что я боюсь Клини и оттягивал нашу встречу до последнего дня. Он как будто держал ее на закуску. И все остальные ждали нашей драки с нетерпением. Как‑то вечером один приятель сообщил мне, что на следующий день у меня состоится бой с Клини, и я не мог заснуть всю ночь. А на рассвете пошел в комнату, где он спал, растолкал его и сказал: “Клини, сегодня мы с тобой будем драться. Я знаю, что мне здорово достанется, и я этого не боюсь. Только прошу тебя, не делай этой страшной рожи”. Он гадко хихикнул: “Когда я в азарте, я не думаю о своей роже. Это получается само собой”. — “Тогда ударь меня сразу в висок, чтобы я потерял сознание до того, как я увижу, что делается с твоими глазами. Ты выиграешь бой, и дело с концом”. Он опять хихикнул: “Если будем драться с кастетами, я так и сделаю. А при обычном бое нужно бить очень долго, чтобы противник потерял сознание… И тогда с рожей ничего не поделаешь”. Клини знал, что его лица все боятся, и очень этим гордился. Утром, когда мы вышли в зал, я нашел Фарката и предупредил его: “Мы будем драться с кастетами”. — “Но он тебя может убить”. — “Я тоже знаю один прием”, — соврал я. “Ладно, — сказал Фаркат. — Только имей в виду, за последствия я не ручаюсь”. В зале, собрались все, чтобы посмотреть, что будет, а я подошел к Клини и шепотом спросил: “Так ты сделаешь, как я просил?” Он кивнул головой, и мы надели на обе руки кастеты из фарфора. Фарфор для этого особенно годится, он твердый, как сталь, но значительно легче. Фаркат подал сигнал, и мы стали сходиться. И когда Клини поднял правую, Фаркат засвистел и приказал приостановить бой. “Так дело не пойдет! Почему у Куинса опущены руки? Что это за комедия?” После снова раздался свисток, и теперь я поднял обе руки, чтобы как будто напасть на Клини, но я не собирался этого делать. Удар был немного выше правого виска, и я увидел вспышку яркого света, и лицо Клини, отделенное от головы, но на нем глаза еще не успели выползти из орбит, и лоб был, как лоб, а не узкая глубокая щель. Мне показалось, что я шел по чему‑то мягкому, как по траве, а передо мной все расступались, как будто я какой‑то святой, а я шел прямо и прямо, и видел только яркий свет впереди. Я прошел сквозь стену, и по воздуху пронесся над домами и нашел в темной фотолаборатории своего отца. “Отец, — сказал я. — Я до последнего дня не спрашивал тебя ничего о своей матери”. В темноте при красном свете он покачивал кювету с фотоотпечатками и, не глядя на меня, сказал: “Ее давно похоронили”. — “Где?” — “Ее сожгли в крематории, а урна стоит за бельевым шкафом”. Но урны там не было, и я вернулся в школу Фарката, и я пожаловался ему, и Клини, и всем ребятам, что отец, наверное, выбросил урну, и соврал мне, что ее нужно искать за шкафом с грязным бельем. Все начали громко хохотать и обступили меня плотным кольцом, до того плотным, что мне стало трудно дышать.
Тогда меня осенила странная мысль. Чтобы избавиться от всего этого, я решил перестать быть самим собой, и превратиться в кого‑нибудь, например, в Клини. Я до сих пор удивляюсь, как легко я это сделал… Когда я стал Клини, все расступились, и Фаркат закричал: “Прекрати эти штучки, иначе я выгоню тебя из школы!” Но я не унимался, и начал бегать за всеми, и бить всех, и, главное, радоваться тому, что у меня глаза стали, как у Клини, и лоб исчез, и зубы стали металлическими. Теперь мне не было дела до урны, я просто ее не помнил в тот момент. А после меня ударил Фаркат, и я пришел в себя…
— Он действительно вас ударил, или это все был бред?
Куинс поморщился.
— Действительно ударил. Ведь тогда я убил Клини. Но это уже другая история. После всего этого я не только забыл ту грамоту, которой меня научили, но вообще перестал понимать что‑нибудь в учебе. Зато Фаркат полюбил меня больше всех, и я окончил его школу лучшим бондом.
Лицо Рисдера все еще изображало боль, и я не понимал, для чего он рассказал мне эту отвратительную историю.
— Так вы ведь спрашивали меня о моей встрече с профессором?..
— Спрашивал…
— Мы встретились, и я пошел с ним в небольшую темную комнату, где стоял ящик, вроде рентгеновского аппарата, и я пережил нечто, подобное тому, что пережил после драки с Клини… Но только все иначе… Мне казалось, что я читал какие‑то книги на непонятном языке и молол профессору о каких‑то испытаниях, в которых якобы принимал участие. Я не помню, что я читал и где я что‑то испытывал. Помню только, что речь шла о чем‑то тонком, как игла, и достающем до самой Луны… Вроде ее прокалывали, а после я называл какие‑то цифры… И еще я помню, что видел все обоими глазами…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
