И тут Антония поняла, что Джаноцца не любит поэзию — она любит любовь. Поэзия — только средство. Пожалуй, Джаноццу стоит образумить. Поэтическая любовь — это одно, а жизнь — совсем другое.
— Джаноцца, я вовсе не это хотела сказать…
— Нет! Ты права! Это будет моя вина! Если бы я только дала Антонио то, что он хотел! — И Джаноцца снова уставилась в окно бессмысленным взглядом.
«Она чувствует себя героиней французского романа», — изумилась Антония.
Однако она не знала, что еще сказать. Теперь, когда Джаноцца перестала плакать, девушка вспомнила о своих обязанностях. Она открыла ларчик с письменными принадлежностями, достала лист бумаги, чернильницу и отточенное перо.
Джаноцца отвернулась от окна. Грудь ее тяжело вздымалась.
— Что ты делаешь?
— Я должна обо всем написать отцу, — отвечала Антония, не отрывая пера от бумаги. — Как думаешь, хоть кто-нибудь из слуг согласится отвезти письмо в Верону?
— Конечно.
Джаноцца достала из шкафа дорожное платье и накидку.
— А ты что делаешь?
— Нельзя сидеть сложа руки. Я прослежу, чтобы письмо доставили твоему отцу, а потом найду Антонио и постараюсь убедить его отменить дуэль, чего бы мне это ни стоило!
Меркурио бежал, не сбавляя скорости. До сих пор след вел пса по дороге, лишь дважды пришлось отклониться в сторону. Оба раза Меркурио подбегал к роще; видимо, Патино, услышав шум, прятался под деревьями. Оба раза похититель вновь выходил на дорогу и продолжал путь.
Насколько Пьетро помнил, дорога пролегала мимо поместья Монтекки, Монтебелло и Соаве и вела прямо к замку Сан-Бонифачо. Поэтому, когда Меркурио в третий раз свернул в кусты, Пьетро решил, что Патино просто опять пережидал, пока пройдут нежелательные свидетели. К удивлению Пьетро, пес не вернулся на дорогу. Он уверенно побежал сквозь густые заросли к югу.
Как ни странно, Пьетро жалел, что так отчаянно сражался сегодня. Патино вполне мог устроить засаду именно в этой роще, а у Пьетро правая рука дрожала от усталости, правая нога ныла. Он придерживал Каниса и встречал укоризненный взгляд Меркурио, до кончика хвоста захваченного охотой. Но Пьетро не желал из-за спешки попасть в засаду — помощи можно было ожидать в лучшем случае через полчаса. Если Пьетро по-глупому погибнет, Патино увезет Ческо, Детто и Фацио, и тогда ищи ветра в поле.
Пьетро теперь полагался главным образом на слух. Он то и дело останавливался в надежде уловить детский плач, позвякивание уздечки или конское фырканье. Слышалось журчанье воды на перекатах — невдалеке, видимо, был ручей или речка. Пели птицы, да рассерженный ветер все перебирал листья, словно тоже что-то искал.
Но вот послышался другой звук. Неподалеку, чуть впереди. Первым порывом Пьетро было пришпорить коня и броситься на помощь, но он заставил себя спешиться и пошел медленно, держа меч наготове. Меркурио крался у ног хозяина. Раздвинув мечом кустарник, Пьетро увидел берег реки. И источник шума.
На берегу плакал от страха маленький мальчик. Пьетро огляделся по сторонам и поспешил к ребенку. При виде взрослого мальчик бросился в сторону, в то же время пытаясь защитить свою правую ручонку. Меркурио обнюхал маленького Детто, подошел к реке и приготовился войти в воду.
— Баилардетто, — произнес Пьетро, глядя на противоположный берег. Тучи сгустились, потемнело, вдобавок рассмотреть что-либо мешала стена деревьев. Пьетро старался говорить как можно ласковее. — Баилардетто, ты меня помнишь? Я тебя видел вчера вечером. Я друг твоей мамы.
Детто не сравнялось еще и двух лет; вдобавок мальчик был слишком напуган, чтобы произнести что-либо вразумительное. Он только плакал и повторял: «Мама! Мама!» Пьетро опустился на колени и протянул малышу руку. Детто вцепился в нее здоровой ручонкой.
— Дай-ка я посмотрю. — Пьетро взял правую ручку мальчика. — Я осторожно, — заверил он испуганного Детто. — Ничего не сделаю, только посмотрю. — Вокруг локтя расползался багровый синяк, сам локоть был разодран. Пьетро потрепал мальчика по волосам. — Ничего, до свадьбы заживет.
В ответ Детто уткнулся в шею Пьетро. Пьетро обнял его и погладил по спинке. Мальчик тотчас перестал плакать и принялся сосать палец.
Пьетро крепче обнял ребенка левой рукой, не выпуская меча из правой. И тут он увидел Фацио. Юноша вниз лицом лежал в воде у противоположного берега, и набегавшие волны тотчас окрашивались в красный цвет.
Что же делать? Патино здесь переправился на другой берег, чтобы сбить собак со следа, а Детто и Фацио оставил, чтобы задержать своих преследователей. Пьетро отпустил Детто, воткнул меч в прибрежный песок и за подбородок осторожно приподнял головку мальчика.
— Скажи-ка, малыш, куда повезли твоего братика? — Детто смотрел непонимающими круглыми глазами. — Ческо. Скажи, где Ческо?
— Там. — Детто указал на ручей.
«Значит, Патино пошел вниз по течению, — понял Пьетро. — Патино хочет, чтобы я повернул назад. Не дождется».
Однако что же делать с ребенком? Будь Детто постарше, можно было бы посадить его на Каниса верхом и отправить коня домой. А так…
— Детто, ты должен быть смелым. Смелым, как твой папа. Мы с тобой поедем спасать Ческо. Договорились?
Мальчик поднял на Пьетро огромные, полные слез глаза. Понял ли он хоть что-нибудь? Вдруг Детто кивнул.
— Спасать Ческо, — как эхо, повторил он.
Пьетро вернулся в кусты, к Канису, отвязал его и повел к воде. Вытащил из песка меч. Держа Детто на руках, как-то умудрился усесться верхом. Усадил мальчика перед собой и направил коня в воду. Меркурио бросился следом, чтобы снова взять след.
Они миновали тело Фацио. Пьетро прикрыл Детто глаза рукой, чтобы мальчик не увидел трупа.
«Фацио, клянусь: Патино за все заплатит».
Граф Сан-Бонифачо лежал на усеянном трупами поле битвы. Его охраняли, но это было излишне: граф умирал и думал лишь о том, сколько ему еще мучиться. Больше никаких мыслей не водилось в его голове, взор то и дело затуманивался, перед глазами все плыло.
Вдруг он увидел Кангранде. Пса. Они никогда не встречались, эти двое. Никогда не говорили наедине. Но граф безошибочно узнал Кангранде — в облике Пса легко прослеживались черты его предков. Кангранде приближался, с ним была женщина, одетая в мужское платье. И в ее лице прослеживались черты предков. Без сомнения, сестра Кангранде. Винчигуерра попытался сесть прямо, насколько позволяла рана. Прислонившись спиной к дереву, граф заставил себя успокоиться.
— Мой милый граф! — Голос у Кангранде был добрый, почти нежный.
