хотела забывать Хейза. А Торн не мог ей ни в чем помочь. А может, не захотел. Одно я знаю точно – его слово никогда не встало бы против решения отца.
Ник усмехается, принимаясь барабанить пальцами по колену. – И тогда наш доблестный доктор Хейз решил немного помочь своей любимой воспитаннице, собрав страховочный багаж, чтобы старика Максфилда было чем шантажировать. Вот откуда на диске сведения о проекте. Я прав? – Судя по голосу, его терпение начало стираться, как наждачная бумага. – Это риторический вопрос, можешь не отвечать. И тогда вам понадобился тот, кто провернет всю заварушку и вытащит тебя из Коракса так, словно это и не твоя идея вовсе, а заодно сам подставится под удар. И вы нашли меня.
Рей тяжело вдыхает: – Это должен был сделать Тайлер. Взамен я обучала его Фантому. У нас был уговор, но…
– …он погиб не вовремя? – подсказывает Ник. – И тогда ты решила, какая, в целом, разница? Я или он.
Джесс, щёлкнув затвором, убирает оружие за пояс.
– Ты в одном ошибаешься, – сурово добавляет он. – Хейз не дурак и уж точно знал, что тебя невозможно уговорить или заставить. Нужно было, чтобы ты поверил в то, что побег – твоя идея, в таком случае сделал бы все необходимое и без подсказок.
Всего пара секунд требуется Нику, чтобы понять значение слов брата. Ник стал расходным материалом, и вряд ли для него найдется большее оскорбление, чем признать, что в игре, которую он все это время вел, на самом деле был не королем, а чьей-то пешкой.
– Поздравляю брат, ты отыграл точно по нотам.
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Всё, начиная с первой встречи в лаборатории и заканчивая отчаянным желанием Рей вернуть Нику его способности, оказалось продиктованным личными мотивами девушки.
Джесс продолжает :
– Но ты решила переиграть и своего доктора, избавившись от Коракса под корень. Опять чужими руками. И когда Ник отказался, просто подставила нас, сдав людям своего отца на вокзале.
– Я этого не делала. Не предавала вас.
Взгляд, который Ник мимолетно на нее бросает, способен напугать до чертиков. Его самолюбие задето сильнее, чем он это демонстрирует, и я точно знаю – такие, как Николас Лавант, не прощают предательства. А такие, как Рейвен Торн, никогда не опустятся до того, чтобы просить прощения.
– Убирайся, – приказывает Ник, вставая с места. На его лице снова застывает каменное выражение. Любые проблески неуверенности, которые на минуту проскальзывают в его глазах, тут же тают. – Сегодня на дороге лучше не мелькать, а завтра на рассвете тебя здесь быть не должно. Я выполнил свою часть договора. Ты свободна, – бросает он напоследок, а потом покидает комнату.
Я присаживаюсь в кресло, прижимая локоть в ноющему боку. Теперь боль пульсирует, резкими толчками отдаваясь в мышцах.
– Вы в очередной раз использовали его, – качаю я головой.
– Это у них семейное, – вдруг произносит Шон, и эти слова так неожиданны, что в его сторону устремляются взгляды всей команды. – Разве не то же самое ты сделала со мной? – обращается он к Рейвен, а потом разворачивается и без лишних слов уходит.
– Шон, стой, – кидается девушка за ним и успевает схватить за локоть. – Да, я молчала про наш план с Хейзом. Но я не сдавала вас людям Коракса. Дай мне объяснить.
Произнесенные Ридом слова словно заставили сдетонировать спрятанную в душе мину. Больше недели Рей осторожно обходила ее, делая вид, что поле чисто, такие, как она, за спиной ножей не прячут, давних обид не держат, ведь разве может задеть что-то девушку, которой никто не нужен, и вдруг сорвалась.
Их взгляды пересекаются. Впервые испуганный Рейвен и разочарованный Шона.
– Не унижайся, – тихо говорит он. – Такие, как ты, не оправдываются.
Он не хлопает дверью. Шон никогда не выносил притворной театральности. Просто уходит, оставив девушку в одиночестве на пороге дома, в котором ей больше не рады.
***
Опустившись на диван, я подношу к носу квадратный стакан и вдыхаю терпкий, немного древесный алкогольный запах. Но даже виски, заботливо оставленное на столике Артом, не может полностью стереть последствия прожитого: руки ещё дрожат. На ладонях и пальцах лишь царапины, но болят они жутко. Надо бы замотать их чем-нибудь. Чтобы искупаться и вымыть волосы, мне пришлось надеть резиновые перчатки, от чего раны только сильнее покраснели и воспалились.
«Но оно того стоило, – думаю я и мысленно добавляю: – Как же хорошо, что мы не в театре». Еще ни разу я так не радовалась бегущей из крана горячей воде, чистой постели, а главное, теплой одежде. Наконец-то можно не волноваться о том, как бы завтра не слечь с воспалением легких, потому что вода в корыте остыла, и не торопиться, пытаясь поскорее обтереть тело полотенцем, ведь в театре не то что замка на двери не было, не было самой двери.
В этом же доме, куда ни падает взгляд, ему есть за что зацепиться. Латунные светильники, полуарки окон, камелии на подоконниках. Мне нравится думать, что кто бы не жил здесь, он вероятно счастлив. Может, частичка удачи хозяев передастся и мне?
– Напиваешься?
Я оборачиваюсь. От резкого поворота переставшая пульсировать рана на боку снова начинает протяжно ныть. Оперевшись на дверь, Ник засовывает руки в передние карманы джинсов – теперь уже совершенно чистых – слегка стягивая их на бедра. Я прячу ухмылку за стаканом.
– Боюсь, я даже этого нормально делать не умею. Да и от боли не особо помогает.
Закрыв дверь, Ник медленно проходит в комнату и садится напротив. Его влажные волосы аккуратно зачесаны назад, полностью открывая лицо.
– Как дела? – спрашивает он, чтобы нарушить молчание.
Вместо ответа я пожимаю плечами.
– Рейвен ещё здесь?
– Собирает вещи. Я не хочу говорить об этом. Просто зашел предупредить, что нам тоже придется уехать.
– Ну вот, а я только привыкла к воде из-под крана.
– Для нашей же безопасности. Кто знает, что еще у дочери Торна на уме.
Я опускаю глаза. – Разумеется.
Рейвен больше нет. Теперь она просто безликая «дочь Торна».
Чтобы разрядить ситуацию, я встаю, делая вид, что мне нужно идти. Только куда, сама не знаю. Ник подскакивает следом.
– Я хотел тебе кое-что сказать.
Мы стоим слишком близко в проходе между креслами. От Ника пахнет мятой и
