ответить, если смогу. Но вы позволите мне сначала спросить вас кое о чем?
– Конечно, – сказал Мартин Бек, вынув из кармана пачку «Флориды».
Моника покачала головой.
– Спасибо, я не курю. Вы уже поймали этого сумасшедшего?
– Нет, – ответил Мартин Бек, – еще нет.
– Дело в том, что люди ужасно потрясены. У нас одна девушка боится ездить на работу автобусом. Она боится, что вдруг появится психопат со своим пугачом. С тех пор как это произошло, она приезжает на работу и возвращается домой на такси. Вы должны схватить его. – Она серьезно посмотрела на Мартина Бека.
– Делаем все возможное.
– Молодцы, – кивнула она.
– Спасибо, – поблагодарил Мартин Бек, тоже с серьезным видом.
– Итак, что вы хотите знать о Бритт?
– Вы хорошо ее знали? Долго жили вместе?
– Я знала ее лучше, чем кто-либо другой. Мы жили вместе три года, с тех пор, как она начала работать в больнице. Она была замечательной подругой и хорошей медсестрой. Могла выполнять физическую работу, хотя была слабенькой. Она была очень хорошей медсестрой, о себе никогда не думала.
Моника взяла со стола кофейник и долила кофе Мартину Беку.
– Спасибо, – сказал он. – А жених у нее был?
– Да, конечно. Очень приятный парень. Они еще не были обручены, но она уже готовила меня к тому, что вскоре это произойдет. Думаю, они собирались пожениться на Новый год. У него есть своя квартира.
– Давно они были знакомы?
Она в раздумье грызла ноготь.
– Не меньше десяти месяцев. Он врач. О девушках говорят, что они становятся медсестрами, чтобы иметь шанс выйти замуж за врача, но с Бритт было совсем не так. Она была ужасно робкой и даже побаивалась мужчин. Прошлой зимой ее освободили от работы из-за малокровия и общего упадка сил, и ей часто приходилось ходить на обследования. Тогда она и познакомилась с Бертилем. И сразу влюбилась без памяти. Она говорила, что ее вылечила его любовь, а не его лечение.
Мартин Бек разочарованно вздохнул.
– Вам в этом что-то не нравится? – подозрительно спросила она.
– Совсем нет. У нее было много знакомых мужчин?
Моника Гранхольм улыбнулась и покачала головой.
– Ни одного, кроме тех, с которыми она встречалась в больнице, по работе. Она была холодна. По-моему, до Бертиля у нее никого не было.
Она водила пальцем по столешнице. Потом нахмурилась и посмотрела на Мартина Бека.
– Почему вас интересует ее интимная жизнь? Какое это имеет отношение к происшедшему?
Мартин Бек вынул из внутреннего кармана бумажник и положил его на стол.
– В автобусе рядом с Бритт Даниельссон сидел мужчина. Это был полицейский по имени Оке Стенстрём. У нас есть основания полагать, что они были знакомы и ехали вместе. Нас интересует, называла ли фрёкен Даниельссон когда-либо его имя.
Он достал из бумажника фотографию Стенстрёма и положил ее перед Моникой Гранхольм.
– Вы видели когда-нибудь этого человека?
Она посмотрела на фотографию и покачала головой. Потом поднесла ее ближе к глазам и еще раз внимательно посмотрела на нее.
– Да, конечно, – сказала она. – В газетах. Но здесь он выглядит лучше. – Она вернула фотографию со словами: – Бритт не знала этого человека. В этом я могу почти поклясться. Абсолютно исключено, чтобы она позволила кому-нибудь, кроме жениха, проводить себя домой. Это было просто не в ее стиле.
Мартин Бек убрал бумажник в карман.
– Может быть, они дружили и…
Моника энергично покачала головой.
– Бритт была очень порядочная, робкая и, как я уже говорила, почти боялась мужчин. Кроме того, она по уши была влюблена в Бертиля и ни на кого другого даже не взглянула бы. Ни на друга, ни на кого другого. К тому же я была единственным человеком, которому она доверяла. Кроме Бертиля, естественно. Она делилась со мной всем. Мне очень жаль, герр комиссар, но это очевидная ошибка.
Она открыла сумочку и достала оттуда портмоне.
– Мне пора возвращаться к моим сосункам. У меня их семнадцать.
Она принялась копошиться в кошельке, но Мартин Бек остановил ее.
– Это за счет государства, – сказал он.
Когда они вернулись к воротам больницы, Моника Гранхольм сказала:
– Они, конечно, могли быть знакомы с детства или со школьного времени и случайно встретились в автобусе. Но это я могу только предполагать. Бритт жила в Эслёве до тех пор, пока ей не исполнилось двадцать лет. А откуда был родом этот полицейский?
– Из Халльстахаммара, – сказал Мартин Бек. – Как фамилия того врача, Бертиля?
– Перссон.
– А где он живет?
– Йиллербакен, двадцать два. В Бандхагене.
Немного поколебавшись, Мартин Бек протянул ей руку, не сняв для надежности перчатку.
– Передайте от меня благодарность государству за угощение, – сказала Моника Гранхольм и широким шагом стала подниматься по склону холма.
16
Машина Гунвальда Ларссона стояла на Тегнергатан возле дома номер сорок. Мартин Бек взглянул на часы и толкнул входную дверь.
Было двадцать минут четвертого, а это означало, что Гунвальд Ларссон, старающийся всегда быть точным, уже двадцать минут находится у фру Ассарссон. И к этому времени он наверняка уже успел выведать все о жизни директора Ассарссона начиная с первого класса школы.
Методика допросов Гунвальда Ларссона опиралась на правило начинать с самого начала и шаг за шагом продвигаться вперед. Эта методика могла, конечно, оказаться эффективной, но частенько она оказывалась всего лишь изматывающей и скучной.
Дверь в квартиру открыл пожилой мужчина в темном костюме и серебристом галстуке. Мартин Бек назвал себя и показал служебный жетон. Мужчина протянул руку.
– Туре Ассарссон, – представился он. – Я брат… погибшего. Входите. Ваш коллега уже здесь.
Мужчина подождал, пока Мартин Бек повесит пальто, и прошел впереди него в двустворчатую раздвижную дверь.
– Мерта, дорогая, – сказал он. – Это комиссар Бек.
В большой гостиной было довольно темно. На низкой, золотистого цвета кушетке не менее трех метров длиной сидела худощавая женщина в черном платье джерси и держала в руке бокал. Она поставила бокал на стоявший возле кушетки низкий черный столик с мраморной столешницей и протянула Мартину Беку грациозно изогнутую в запястье руку, словно ожидая поцелуя. Мартин Бек неловко пожал безвольные пальцы и пробормотал:
– Мои соболезнования, фру Ассарссон.
По другую сторону мраморного столика стояли три низких розовых кресла, в одном из которых с каким-то странным выражением лица сидел Гунвальд Ларссон. Лишь тогда, когда сам Мартин Бек, после любезного кивка хозяйки, опустился в такое же кресло, он понял проблему Гунвальда Ларссона.
Дело в том, что конструкция кресла вынуждала сидящего принять горизонтальное положение, а было бы несколько странно проводить допрос лежа. Гунвальд Ларссон сидел, как раскрытый перочинный ножик, а это
