требовало значительных усилий. Лицо его было красным. Он сердито взглянул на Мартина между своих торчащих перед ним, как альпийские вершины, колен.
Мартин Бек сначала поджал ноги влево, потом вправо, после чего попытался скрестить их и убрать под кресло, однако оно оказалось слишком низким. В конце концов он улегся в той же позе, что и Ларссон.
Вдова тем временем успела опорожнить бокал и подала его деверю, чтобы он снова его наполнил. Деверь пристально посмотрел на нее и принес с ночного столика графин и чистый бокал.
– Позвольте предложить вам бокал шерри, комиссар, – сказал он.
И не успел Мартин Бек отказаться, как тот наполнил рюмку и поставил ее перед ним на столик.
– Я как раз спрашивал фру Ассарссон, не знает ли она, почему ее муж в понедельник вечером оказался в том автобусе, – сказал Гунвальд Ларссон.
– А я ответила вам то же самое, что сказала тому типу, который был настолько бестактен, что принялся задавать вопросы о моем муже через секунду после того, как сообщил о его смерти. Ответила, что не знаю.
Она сделала движение бокалом в направлении Мартина Бека и осушила его одним глотком. Мартин Бек попытался дотянуться до своей рюмки с шерри, но не дотянулся на целый дециметр и снова погрузился в кресло.
– А вам известно, где ваш муж был в тот вечер? – спросил он.
Она поставила бокал, взяла из стоящей на столе зеленой стеклянной шкатулки оранжевую сигарету с золотистым мундштуком, размяла ее в пальцах, несколько раз постучала ею по крышке шкатулки и подождала, пока деверь поднесет ей огонь. Мартин Бек заметил, что она не совсем трезва.
– Да, известно, – сказала она. – Он был на собрании. В шесть часов мы пообедали, потом он переоделся и около семи ушел.
Гунвальд Ларссон достал листок бумаги и авторучку и, почесав ею в ухе, спросил:
– На собрании? На каком именно и где?
Ассарссон посмотрел на невестку и, поскольку она не отвечала, пришел ей на выручку:
– На собрании общества «верблюдов». Оно состоит из девяти членов, которые дружат со времен совместной учебы в школе морских кадетов. Обычно они собирались у директора Шёберга на Нарвавеген.
– «Верблюдов»? – недоверчиво переспросил Гунвальд Ларссон.
– Да, – подтвердил Ассарссон. – Они обычно приветствуют друг друга словами: «Как дела, старый верблюд?» Отсюда и название «Верблюды».
Вдова бросила на деверя осуждающий взгляд.
– Это общество имеет идеологическую основу, – пояснила она. – Они занимаются благотворительной деятельностью.
– Вот как? – удивился Гунвальд Ларссон. – Какой, например?
– Это тайна, – ответила фру Ассарссон. – Даже мы, жены, не знаем об этом.
Мартин Бек почувствовал, что Гунвальд Ларссон смотрит на него, и спросил:
– Вам известно, в котором часу Йёста Ассарссон ушел с Нарвавеген?
– Да, я не могла уснуть и около двух часов встала, чтобы сделать глоток на ночь. Тут я увидела, что Йёсты еще нет дома, и позвонила Винтику – так они между собой называют директора Шёберга, – и он сказал мне, что Йёста ушел от него в половине одиннадцатого. – Она замолчала и погасила сигарету.
– Как вы думаете, фру Ассарссон, куда ваш муж мог ехать в автобусе сорок седьмого маршрута? – спросил Мартин Бек.
Ассарссон испуганно посмотрел на него.
– Наверное, он ехал к какому-нибудь клиенту. Мой муж был очень энергичным и много времени отдавал работе на фирме. Туре – ее совладелец. Нередко мужу приходилось заниматься делами фирмы даже по ночам. Например, когда кто-нибудь приезжал из провинции и лишь на одну ночь останавливался в Стокгольме и… – Она как будто не знала, что сказать дальше, подняла свой пустой бокал и принялась крутить его в руке.
Гунвальд Ларссон был занят тем, что делал записи на листке бумаги. Мартин Бек вытянул ногу и помассировал колено.
– У вас есть дети? – спросил он.
Фру Ассарссон протянула бокал деверю, чтобы тот его наполнил, однако тот, не глядя, поставил бокал на кофейный столик. Она окинула его обиженным взглядом, с трудом поднялась и стряхнула с платья пепел.
– Нет, комиссар Пек. Муж, к сожалению, не смог подарить мне детей.
Она около минуты смотрела блестящими глазами в какую-то точку за левым ухом Мартина Бека. Несколько раз моргнула, потом посмотрела на него самого.
– Ваши родители американцы, герр Пек? – спросила она.
– Нет, – ответил Мартин Бек.
Гунвальд Ларссон по-прежнему писал. Мартин Бек вытянул шею и заглянул в листок. Он был покрыт рисунками верблюдов.
– Прошу прощения, комиссары Пек и Ларссон, я должна уйти, – сказала фру Ассарссон и неуверенным шагом направилась к двери. – До свидания, мне было очень приятно, – заплетающимся языком пробормотала она и закрыла за собой дверь.
Гунвальд Ларссон убрал авторучку и листок с намалеванными верблюдами, выбрался из кресла и спросил, не глядя на Ассарссона:
– С кем он спал?
Тот испуганно посмотрел на закрытую дверь и ответил:
– С Эйвор Ульссон. Она работает в нашей конторе.
17
Вряд ли можно было сказать что-нибудь хорошее о той неприятной среде.
Как и следовало ожидать, вечерние газеты раскопали историю со Шверином и подали ее в обширных репортажах, нашпигованных подробностями и саркастическими замечаниями в адрес полиции.
«Расследование зашло в тупик. Полиция скрыла главного свидетеля. Полиция бессовестно обманула прессу и общественность».
«Если пресса и Великий Детектив – Общественное Мнение – не получают правдивой информации, каким образом полиция сможет рассчитывать на их помощь?!»
Единственная вещь, о которой забыли упомянуть газеты, была смерть Шверина. Однако это объяснялось, по-видимому, длительностью процесса верстки и печати.
Каким-то образом им также удалось разнюхать горькую правду о плохом состоянии места преступления, которое застали специалисты из криминально-технической лаборатории.
К несчастью, массовое убийство совпало с запланированным несколько недель назад рейдом по киоскам и табачным ларькам с целью обнаружения порнографической литературы, оскорбляющей общественную мораль.
Одна из газет язвительно сообщала на первой полосе о носящемся по городу психопате-убийце, о том, что население охвачено паникой, горячие следы остывают, а тем временем целая армия духовных наследников Улофа Бергстрёма[160] мечется с топорами по городу, разглядывает порнографические снимки и, почесывая в затылке, пытается разобраться в путаной инструкции Министерства юстиции и понять, что следует считать оскорблением общественной морали, а что – нет.
Кольберг появился на Кунгсхольмсгатан около четырех часов дня с угрюмым выражением лица, сосульками на волосах и бровях и пачкой газет под мышкой. Взглянув на разбросанные по столу газеты, он сказал:
– Имей мы столько информаторов, как у этих писак, можно было бы даже пальцем не шевелить.
– Все дело в деньгах, – заметил Меландер.
– Сам знаю. Но разве это помогло бы?
– Не упрощай, – ответил Меландер. –
